— Ты сегодня видел репетицию своей смерти, бурундук!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Наступление советских войск под Москвой дальним отголоском артиллерии докатывалось сюда, на железнодорожную станцию Жиздра и укрепленный район рядом с нею. Положение в «лазарете» обострилось — готовясь к отходу, немцы в спешном порядке отправляли в тыловые концлагеря всех, кто мог ходить и работать. Начали казнить тяжелобольных. Повисла угроза гибели и над членами подпольной группы.
Не трогали пока только больных в тифозном бараке. Эта хибарка стояла на отлете, над самым оврагом, там мучились, гибли в сыпняке десятки людей: надсмотрщики и паче того — немцы не заглядывали туда, боялись заразиться. Хибарка не отапливалась, сюда не носили баланду; зачем кормить обреченных? Хибарка с ее обитателями будет уничтожена.
Чтобы избежать угона в Германию, Неверов предложил всем желающим добровольно перебраться в барак смертников и заразиться тифом. Тогда будет хоть какой-то, пусть малый, шанс дождаться своих — они уже близко, судя по канонаде. И, подавая пример, первым переполз ночью к больным сыпняком. За ним тот же путь проделал одессит Вова.
Утром здесь уже находилось десять новичков.
Баяндин, придя за политруком, не застал его на положенном месте. Переполошился. Но к тифозникам зайти не решился, побежал докладывать о случившемся обер-лейтенанту. Эрих Утль побледнел. Вежливый Эрих Утль ударил Баяндина по щеке и приказал вытащить из тифозного барака Неверова, иначе… Курсант замотал лицо шарфом, выдохнул и шагнул в хибарку возле оврага. Политрук лежал в гуще слабо шевелящихся тел. Митька отступил. Было искушение всадить в этот рассадник заразы полную обойму, но сдержался. Может быть, прибегнуть к помощи врача? Доложил свои соображения обер-лейтенанту, тот отправил вестового в укрепрайон разыскивать фельдшера.
Бои неотвратимо приближались к станции.
Следующей ночью у Неверова и еще трех пленных из подпольной группы начала повышаться температура. Крепились из последних сил. Готовили в ознобе оружие: точили о кирпич железные прутья, вытащенные из решеток на окнах, присыпали снегом загодя припасенные камни. Один из летчиков, в молодости переболевший тифом и теперь симулировавший хворь, установил наблюдение за дорогой возле лагеря. По ней спешно, с погашенными огнями, драпала на запад немецкая техника.
Командование отступавшей части не могло анализировать действий русских. А будь у него такая возможность, оно бы с удивлением обнаружило, что стремительные танки Красной Армии, сметая все на своем пути, почему-то обходят стороной пристанционные постройки, в которых оборудован «лазарет».
Наблюдатель сообщил политруку, что в «амбулатории» подозрительно суетятся. Очевидно, ждут команды об уничтожении всех оставшихся узников. Вот из подвала «амбулатории» несколько солдат подтащили к сторожевой вышке ящик с патронами.
Неверов дал приказ действовать. В темноте трое человек, изнывающих от озноба и высокой температуры, поползли по снегу к кирпичному зданию и перепилили телефонный провод.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Митрофан Баяндин взял в руки офицерскую книжку, что протянул ему Эрих Утль.
Это был безупречный, подлинный документ. Недели две назад он принадлежал танкисту Красной Армии Соболеву Дмитрию Илларионовичу, контуженному и покинувшему горящую машину. Соболев был расстрелян снайпером и долго лежал на снегу ничком. Потом рука в кожаной перчатке перевернула убитого танкиста на спину, расстегнула комбинезон и вытащила из нагрудного кармана офицерскую и орденскую книжки, талоны на декабрьский паек.
Митька не знал, как выглядел в натуре этот Соболев — в книжку была уже вклеена его фотография в советской полевой гимнастерке. Вслед за тем обер-лейтенант передал Баяндину свидетельство о ранении в плечо и направление в тыловой госпиталь, где уже были проставлены и скреплены печатями сроки поступления и выписки, а также заключение: подлежит демобилизации по ранению.
Эти документы следовало предъявить в военном комиссариате по месту будущего постоянного проживания.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Телефон в «амбулатории» упрямо молчал. Немцы искали повреждение во внутренней проводке, искали на улице — во внешней, не нашли. Вова хорошо замаскировал место распила.