— Где кликать? — переспросил Угрюм. — Русь, она не меряна, и не достанет у врагов силы, чтобы извести все живое на Русской земле. Погибла Рязань, но целы русские люди и удальство рязанское нерушимо. Ушли многие осадные люди из города потайным ходом через реку, по льду. В лесах стали станами воины, что не достигли Рязани после побоища на ранове. Кликни — и сразу объявится не малое воинство.
— Правда-истина! — сказал вдруг глухим басом Бессон и поднял волосатую голову. — Становись во весь рост, Евпатий, и под твою руку стечется немалая сила.
До белого утра сидели Евпатий, Бессон и Угрюм, держа совет. Замятня несколько раз открывал глаза, причмокивал губами и снова смыкал ресницы.
А утром над рязанскими высотами поплыл звон.
Звучало соборное било, подвешенное ковалем Угрюмом на трех столбах. Звон поплыл над речной кручей, отозвался в лесах луговой стороны. Его услышали в оврагах и зарослях, в шалашах и землянках, где спрятались рязанские жители. Звон родного города пробудил в людях оскудевшую веру, заставил их вспомнить радостные дни до татарского нашествия, родил тихую слезу о потерянных домах, о замученных воинах и родственниках, погибших на стенах рязанских…
Рязань звонила целый день.
Один по одному из лесных чащ выходили люди и текли к Рязани — воины, посадские, дворовая княжеская челядь, чернецы и убогие…
Евпатий послал Бессона в ижеславец и Городец, приказал звать по пути русских людей в Рязань, кликать: «Стоит Русская земля! Кровь убитых вопиет о мщении!»
Нашлись гонцы-доброхоты, побежавшие в дальние леса и в уцелевшие от разорения села.
Ратных людей, что приходили на рязанское пожарище, встречал сам Евпатий.
Удальцы становились под Евпатиев стяг с изображением князей-мучеников Бориса и Глеба Стяг осадного сотника Коловрата сохранил поп Бессон под широкой своей рясой.
Из дальних степей, тянувшихся по Цне и Мокше, княжеские табунщики пригнали коней, которых удалось спасти от татарских рыскальщиков. Евпатий раздавал коней воинам. Секиры, мечи, палицы находились во множестве на месте городских стен, во рву и в самом городе, рядом с телами павших.
На второй день пришел в Рязань ловчий Кудаш. Он был порублен в битве на Ранове, оттого и не бился на рязанских стенах. Ушедшие с поля боя товарищи отвезли его в землянку к ловцу, и старый Ортемище лечил его травами и наговорной водой.
Обнял Евпатий Кудаша, как брата. Кудаш сказал:
— Буду бить поганых, пока рука моя удержит меч!
В тот же день Евпатий выбрал для Кудаша коня и попросил своего нареченного брата:
— Знаешь ты в лесах все звериные ходы и тропы. Скачи что есть духу на Пру, к мещерину тому, и скажи: «Худо Руси стало. Иди помогать со своими родичами. Не забудем мы помощи той вовек. А не встанет Русь — не жить вольно и мещере!»
Кудаш положил за пазуху краюшку хлеба, сел на коня и принял из рук Евпатия острую секиру:
— Сделаю так.
— Мещеру отдаю под твою руку, брат, — сказал Евпатий и выпустил повод нетерпеливо переступавшего коня.
Через минуту Кудаш был уже под горой и выезжал на чистый окский лед.
Стечение людей на Рязань становилось с каждым днем все заметнее. Среди пришлого люда отыскались дотошные и всякие подельцы. Дотошные уж начинали кое-где покрикивать и распоряжаться. Землекопы и плотники принялись разбирать на пожарищах завалы и рыть землянки. Сердобольные люди, видя несчетное множество замерзших тел павших русских воинов, выкладывали их длинными рядами и звали попов для отпевания. Татарские трупы складывали в ров и засыпали землей без кадила и поповского пения.
На пепелище в городе и в посаде появились дымы.
Чугунное било звучало каждое утро. Оно возвещало о том, что город продолжал жить, что Русь стояла и будет стоять на этих берегах.
Восемь дней стекались в леса ратные люди. Вместе с Замятней, Нечаем и ковалем Угрюмом Евпатий принимал людей, разбивал из на десятки, наделял конями и оружием.
Следом за Евпатием, как за воеводой, ходил его телохранитель и знаменосец Худяк — кожемяка из Исад.
Скоро вернулся из похода поп Бессон. Он привел с собой полторы сотни воинов из низовых окских застав и с ними разбойных людей с Мокши, пожелавших радеть за родную землю. Разбойники были, как на подбор, коренасты, быстры в движениях и веселы.
Старший из разбойников сказал Евпатию:
— Не гляди на нас косо, воевода. Промышляли мы лихим делом не по своей охоте. От хорошей жизни не выйдешь на большую дорогу… — Он потупился и снова ясно глянул в глаза Евпатию: — За Русь умрем и глазом не моргнем, воевода!
— Много на Руси сирых и обиженных, — ответил Евпатий. — Бог судья вам, добрые люди. Печаль за родную землю сделала нас всех братьями. Входите в наш круг, просим милости. А ты будь своим людям сотником.
На восьмой день Бессон, по поручению Евпатия, начал считать ратников, и насчитал их поп шестьсот двадцать душ.
В ночь перед походом Евпатий долго стоял на овершии горы. Здесь оставалось все, что было ему в жизни дорого. Здесь сохранил он сыновнюю привязанность к родительнице, чистую любовь к верной жене и своему сыну-первенцу.
С вечера потеплело, пошел ленивый, тяжелыми хлопьями снег. Снег заносил черные, обгорелые бревна, скрадывал кривые тропки. Белый покров зимы наглухо погребал горестные остатки города.
Евпатий понимал, что завтра поведет рать и уж не вернется в родной город татарским данником.
«Лучше быть посеченным на бранном поле, чем скованным ходить по опустошенной и поруганной родной земле», — вспомнились ему слова слепца-калики.
В последний раз окинул он глазом холмы и кручи, на которых, подобно дивному кораблю стояла некогда Рязань.
Он поднялся на развалины храма и начал руками разрывать снег. Под тонким слоем снега пошел камень и песок, потом показалась плотная земля. Евпатий набрал в ладонь несколько кусочков мерзлой земли, зажал их в горсти и пошел к своему подворью.
Рано утром на следующий день зазвонили в било, и Евпатий тронул своего коня.
Держал Евпатий путь на Переяславль-Рязанский, где, по слухам, свирепствовала орда.
МЕРТВАЯ РЯЗАНЬ ВСТАЛА!
Разорив Рязань, Батый спешно пожег пронск и оттуда вновь вернулся к берегам Оки: здесь пролегал главный тракт на Коломну и Москву, в вотчины великого князя Владимиро-Суздальского.
Стояли жестокие январские холода. От мороза на реках лопался и лед, и птица на лету замерзала, падая камнем на снег.
В татарском стане, не погасая, горели жаркие костры. Здесь, в отдалении от окраин рязанского княжества, стояли богатые города и цветущие деревни. Правобережье Оки на широком пространстве было заселено. Отсюда вверх по Оке шло в татарские и новгородские земли зерно. Взамен в здешние края привозили на судах заморские ткани, оружие, янтарь. Грабеж городов и насилия над жителями задерживали движение орды. Тысячи пленников и пленниц
— голодных, обмороженных, в жалких лохмотьях — тянулись вслед за татарским обозом.
Вслед за ордой летело черное воронье. Стаи волков и одичалые псы поедали на дорогах тела убитых и конские трупы.
Этих страшных спутников татарского войска увидели воины Евпатия Коловрата на четвертые сутки пути.
Причудливо петлит в этих местах широкая Ока, ластясь ко крутобережью, словно ищет убежища от пронзительных ветров, дующих с низменной поемной стороны, и также крутит дорога по которой идут всадники. Смыкаются за воинством седые от обильного инея леса, все дальше отходит Рязань и гнев за погибель родного города становится все нестерпимее. Кажется Евпатию, что не достигнут они татар, уйдут те, торжествуя свою победу над Рязанью и похваляясь силою своей перед пленниками.