Наутро приказал зарезать ягнёнка-кургашку и велел снарядить в дорогу бурдюк питья.
Тоненькая Гулямулюк летала по хошу, и, заметив его внимание, Хорчи-усун по-отцовски с усмешкой подмигнул. Гляди, мол! Я не против. Конь-хулэг поскакал — доскачет! Настоящий мужчина взялся — добьётся своего.
Как снег на голову явившись в Каракорум, бессонный и больше двух суток не бравший от волнения еды в рот, не испытывая ни страха, ни затруднения в речи, выступил тогда на всеобщее обозрение:
— Если доблестный Сэбудей раздвигает завещанный Аурухом улус Джочи, то по каковой причине, — спросил у курултая, — сын и преемник его Бату не допускается к оному расширению?
...На южном склоне горы Халдун затеяли пир под развесистым дубом.
Бледноскулый Берке, более прочих склонный к высокой речи, и здесь, на горе Халдун, не ударил лицом в грязь. «Ты из тех, Бату, кто душой и телом всегда за гривой коня! Да укрепит Хормуста-Тенгрий твою доблесть во спасение исстрадавшегося уруга нашего!» И, опорожнив по кругу чашу Оток, плясали и веселились так, что, как говорится, песней облако шевелили, пятками ямы повытоптали до колен.
Чувствуя себя чуть не повелителем грома, оставив братьев, отправился за Гулямулюк.
Хорчи-усун прослезился, когда узнал.
— Наземь ты сбросил, кулюк, дерево-джабраил* с моей шеи! Стоголовый табун, три сотни телег с арбами под тягою даёт он, сказал.
* Д е р е в о — д ж а б р а и л — колодка.
Тысячу всадников в боевом снаряжении. Про Гулямулюк, раз пообещал, тоже не возразил.
«Гулямулюк — нежность моя...» Ласточки с писком носились над крупом солового, он вёл его медленно в гору под уздцы. Поворачивал, и упруго-выпуклые женские колени касались его локтя. Горный ручей, взбулькивая и звеня, приветом журчал, а камни казались тёплыми, живыми на ощупь.
— Вчера сон привиделся, господин. Я оленёнок, а охотник выстрелил и убил меня.
— Кто? Что за охотник, Гулямулюк?
— Не знаю, господин. Только одежду видно было.
Подумал-подумал и, ничего не надумав, рассмеялся от всей души.
— Ты хорошего человека дочь! — сказал тогда. — Где ж твой ум?
И смутился. И она, видел, покраснела, а потом смех её зазвучал — в песочнопустынную жажду чистоструйный ручей.
— У меня умишка, как травы вон на той скале! — И ещё пуще закатилась, залилась, едва из седла солового не вывалившись.
Когда прибыли, в сторонке от спящих братьев развёл огонь, нажарил мяса и, дождавшись, когда земля прогреется под костром, убрав угли, устроил ночлег.
«День удачи, моргнувший косыми глазами тихони...»
Ложе мое, херисче*, в воздух пустой обратилось.
Сила моя мужская ущерблена.
Смехом твоим студёноручьистым упьюсь ли ещё когда-нибудь, моя курультю!**
* Х е р и с ч е — прекрасная.
** К у р у л ь т ю — любимая.
**
Нежданно-негаданно на ночь глядя одноглазый Сэбудей заявился. Поведал без лишних слов о добытом камом Оточем.
От такого, если б не стыд, зайцем подстреленным заверещал бы.
Однако о «третьем слева» Сэбудей не хотел много говорить. «Время не торопит тут, сокол...»
Лиловый мерцающий уголёк выщелкнул на кошмяной войлок и, тлея-мигая, оброс чёрным маслянистым пятном.
— Женщина в боевом походе — ресница в глазу! — прохрипел старый богатур. — Женщина, каковую утратить опасаешься, — заноза в зубах.
— Великий Аурух не пренебрегал ни разумом женщины, ни её красотой! — тихо возразил (Бату), стараясь изо всех сил дрожь в голосе унять.
На грубом, напоминающем окаменевшую кору лице Одноглазого тень улыбки мелькнула.
— Твои воины от Дешт-иКипчак бабьего духа не нюхали! Каково, думаешь, им на белую твою юрту смотреть?
«О, не отбирай, не отбирай её у меня, старик! — молил про себя, растерявшись. — Пожалей...»
Но предрешённое Волею Неба на земле нельзя поменять. Только и отважился, что спросить:
— Когда, Сэбудэ?
— Завтра Совет к вечеру. Сегодня надо. Если Гуюк-хан про «третьего слева» уведает как-то...
Сказал тогда:
— С дочерью царского рода без пролития крови пусть обойдутся. Об одном прошу.
Сэбудей, не сказав ничего, вышел с неловким поклоном, оставив одного опять.
В тоно, в выдутом ветром синеющем небе маленькая голубая звезда замигала, мучаясь. То ли разгореться ей, то ли погаснуть, не могла решить.
Подряд две чаши ордзы через силу вытянув, от просяной лепешки краешек отломив, к влажноглазой сайгачихе прощаться пошёл.