и потрогал раму. — Надо будет здесь повесить решетку, чтобы вы действительно не сбежали.
Еле превозмогая слезы, Евпраксия спросила:
— Вы намерены заточить меня до конца моих дней?
Генрих ответил:
— У меня желание только одно: бросить вас в Италии и уехать в Германию, чтобы никогда больше не встречаться.
Слезы победили, хлынули из глаз. Подавляя спазмы, шедшие из горла, Евпраксия произнесла звонко:
— Так убейте сразу! Для чего тянуть?
Он захохотал:
— Легкой смерти себе хотите? Вот уж не надейтесь. Заживо сгниёте в этих стенах. — Государь направился к выходу, но, оборотившись в дверях, бросил иронично: — И не смейте бежать. Не получится. От себя самой не сбежите. Тень моя и мое проклятие будут вас преследовать вечно. На земле и на небе. До последнего вздоха!
Дверь захлопнулась.
Ксюша села на ковер и, лишившись чувств, без движения пролежала несколько часов.
Подняла ее Паулина, усадила в кресло и, склонившись к уху, начала говорить — жарко, торопливо:
— Ваше величество, ваше величество, не страдайте так. Скоро всё устроится. В ночь на Рождество мы уйдем отсюда.
— Что? О чем ты? — безучастно пролепетала та.
— В праздники охрана не такая суровая... У меня ключи... от подземного хода... а на берегу нас подхватят на лодке люди Вельфа...
Адельгейда очнулась и уставилась на служанку в ужасе:
— Значит, это ты, а не Берсвордт?
— Ну! А то!
— Как же ты смогла? Господи Иисусе! Как хватило смелости?
— Да какая смелость, ваше величество! До сих пор поджилки трясутся. Но спасаться-то как-то надо. Значит, побежим?
— Да, возможно, только не теперь. Надо подождать. Вот уедут император и Папа... соберемся с силами...
— Нет, нельзя откладывать. Люди Вельфа ждут. И рискуют не меньше нашего.
— Да, рискуют... Что же делать? Нет, не побежим. Я боюсь.
— Надо, надо взять себя в руки.
— И потом, простуда только что была. Сил не хватит.
— Вас в Каноссе вылечат.
— Паулина, как же ты смогла с ними познакомиться?
— После расскажу, не теперь. Надо приготовиться. Эта ночь решит наши жизни.
— Эта ночь! Боже мой, как страшно!
— Вы хотите остаться?
— Нет. Пожалуй, нет. Он сказал, что я ему отвратительна. Представляешь? Я, любившая его до самозабвения!.. — Государыня всхлипнула. — И ведь он когда-то любил меня... Как мы были счастливы!.. Паулина, хорошая, славная, скажи, неужели же это все ушло, навсегда исчезло? Никакой надежды? — Слезы снова брызнули из глаз Евпраксии, и она уткнулась лицом в платье горничной.
— Тихо, тихо, не плачьте, ваше величество, — провела тяжелой крестьянской ладонью по ее плечу немка. — Наша бабья доля такая. Что они вообще понимают в чувствах? Кобели проклятые. Растревожат душу, раззадорят тело — и драпанут. Мы же — мучайся, страдай...
Русская мотнула отрицательно головой:
— Нет, не побегу. Если убегу, он возненавидит меня окончательно.
— А сейчас — что, наполовину? Вы такая наивная, право.
— Он сказал страшные слова: от себя не сбежишь. Тень его и его проклятие будут меня преследовать вечно.
— Ерунда. С глаз долой — из сердца вон. А в Канос-се будем под надежной защитой.
— Нас поймают и повесят на башне.
— Наплевать. Лучше умереть сразу, чем себя похоронить заживо в этой крепости.
— Здесь, в Вероне, могила Лёвушки. Как ее оставить?
— Вы хотите присоединить к ней свою?
Адельгейда нахмурилась:
— У тебя на всё готовый ответ! Больно шустрая!.. Я должна подумать.
— Думать некогда, ваше величество. Через десять часов — Рождество.
— Хорошо, я беру час на размышления. Загляну в капеллу, помолюсь, может — исповедуюсь...
— Чтобы падре доложил о побеге императору?
— Нет, ну, вряд ли святой отец будет нарушать тайну исповеди...
— Он? Как нечего делать!
— Ты меня смущаешь... Я теряюсь в мыслях...
— Слушайтесь меня, и всё будет хорошо! — Паулина подумала: «Господи, помилуй! Что это нашло на меня? Управляю императрицей... Может быть, действительно — затаиться, всё оставить как есть, удовлетворившись задатком? — И сама ответила: — Нет, еще чего! Провести всю оставшуюся жизнь, отдаваясь Хау-флеру в винном подвале? Никогда. Я достойна лучшего. Да и госпоже помогу вырваться отсюда».
Там же, тогда же
После всенощной, долгой и достаточно скромной по сравнению с православной церковью, в зале для пиров на первом этаже началось рождественское застолье, от которого Адельгейда уклонилась — под предлогом
плохого самочувствия. «Антипапа» попытался ее задержать, уверяя, что она развеется, Генрих же, напротив, отпустил жену, сдержанно кивнув. И она в сопровождении стражи поднялась к себе в спальню.