- Пес в замке, - сказал Заубуш с таким двусмысленным выражением на своем красивом лице, что при случае мог приписать этого "пса" и на свой счет.
- Спрашиваю про собаку! - уже разгневанно крикнул император.
- И я про собаку, - ответил барон.
- Говоришь, в замке?
- Да, император.
- Приблудный пес?
- Все признаки свидетельствуют о том.
- И ты спокойно стоишь передо мной?
Тут позволил себе удивиться недоуменно даже Заубуш. Неужели он стареет?
- Не постиг, император.
- Того пса могла подослать сама Матильда!
- Вот что не пришло мне в голову, император, в мою старую глупую голову.
- Может, он бешеный, может, это дьявол мор напускает на нас? Может, пес забрался уже и в императорскую спальню! Пес в замке, а мои люди равнодушны к этому вторжению!
- Ваше величество, я в самом деле не подумал о происках врага. Меня охватывает ужас: пес в императорской спальне!
Новый "друг" императора стоял черной тенью позади Генриха и молчал, посверкивая глазищами, но барон мог бы поклясться, что выдумка насчет пса - его работа. Когда только он успел нашептать ее императору - вот что оставалось невыясненным. Неужто барон и впрямь так состарился, что уже утрачивал наблюдательность?
- Я сделаю необходимые распоряжения, император, - сказал Заубуш.
Генрих весь трясся.
- Найти собаку! Перевернуть весь дворец! Весь замок! Всю Верону! Может, это сама Матильда обратилась в пса! Или Урбан! Ищите! Мигом поднять всех на ноги! Послать ко мне Конрада! Где Конрад? Где императрица?
Крик, топот, бряцанье оружия. Во дворах замка строились конные рыцари в полном боевом снаряжении, будто должно было отбивать нападение множества врагов. Метались люди с факелами. В лихорадочном беспорядке огни вспыхивали внизу, на стенах замка, в окнах и амбразурах башен. Безжалостно вырубались кусты роз в цветниках, где любила гулять Евпраксия - ведь и там, как и повсюду, мог спрятаться пес!
Во дворцовых покоях толклись и мельтешили перепуганные слуги. Впереди всех скакали, неистовствовали Шальке и Рюде, ворвались и к Евпраксии, опрокинули подставку для книги, которую она читала, напугали Вильтруд, бегали вокруг императрицы, нагло кричали:
- Где собака? Гав-гав!
- Где песик? Тяв-тяв!
- Где? Гав!
- Где? Тяв!
Евпраксия поняла: Заубуш мстит за свой позорный лай под столом на пиршестве. Молча указала шпильманам на дверь. Но они продолжали носиться по комнате, паясничая вовсю. Тогда она топнула ногой:
- Вон!
Появился аббат Бодо, сурово уставился на придурковатых, те исчезли, понесли свое гавканье дальше по другим комнатам и коридорам.
- Дочь моя, - обеспокоенно промолвил аббат, - во дворце в самом деле появился пес приблудный.
- Вы исповедник или собаколов? - уколола его Евпраксия.
- А что, если он бешеный? Опасность прежде всего для вас, дочь моя. Ведь женщина беззащитна пред дьявольскими стихиями.
- Это просто гадкая затея Заубуша.
- Но все видели, как пес вбежал в замок следом за королем Конрадом.
- Выдумки! Не мог Конрад привести какого-то бешеного... Отче, вас прислали?
- Меня прислал сюда долг.
Снова влетели Шальке и Рюде, снова загавкали, запаясничали; следом за ними вошел Заубуш.
- Мы нигде не можем найти этого проклятого пса, ваше величество, развел руками барон.
- Я о том вас не спрашивала, барон, - холодно заметила Евпраксия.
- Простите, ваше величество. Про пса у меня вырвалось невольно. Вас просит к себе император.
- Не слишком ли поздно?
- Для императора время ничего не значит.
- Скажите ему, что мы поговорим завтра.
- Он просит вас немедленно... У него уже... - Заубуш немного помолчал, смакуя то, что должен был добавить, потом сказал: - У него уже король Конрад. Они оба просят вас.
- Вам нужно пойти, дочь моя, - вмешался аббат Бодо.
- А как же будет с ночной молитвой? - съязвила Евпраксия.
- Молиться никогда не поздно.
Она позвала Вильтруд и пошла в императорские покои. Приставленные Заубушем рыцари факелами освещали переходы. Еще метались по дворцу люди, все искали и не находили таинственного пса. Императрица шла гордо, высоко подняв голову в светящейся короне волос. Вильтруд с трехсвечником пугливо держалась чуть позади Евпраксии; где-то возле императорских покоев умело отстала, отстали и все другие, дальше не смел идти никто, кроме Евпраксии.
В большом тронном зале, тускло освещаемом из углов толстыми свечами, Евпраксия застала двоих: отца и сына. Генрих отослал свою неотлучную тень, свидетели были нежелательны; император сидел на троне, выгнувшись вперед, раскорякой какой-то, руки свисали чуть ли не до пола, глаза впились неподвижно во что-то невидимое. Конрад стоял сбоку, высокий, тонкий, духом своим будто не здешний. Оба взглянули на вошедшую Евпраксию, один самоуглубленно, однако внимательно, другой - мутно-неистово, а она шла сразу к двоим и ни к кому из них: лицо нервное, резкое, глаза, нос, губы все резко очерченное, словно рвется вперед, нападает блеском, яркостью, выражением нетерпения. Оба невольно подались к ней, хотя мгновенно, подсознательным чутьем оба догадались: не к ним она идет и никогда не пойдет к ним. Конрад принял эту догадку покорно и бессильно, как принимал все в жизни. Генрих не примирялся с поражениями, не мог и не умел примиряться. При взгляде на эту бесконечно влекущую к себе женщину открылось - нет, не дано ему узнать прилива былой своей мужественной силы, не испить ему больше никогда оттуда, где цветет сад и бьют ключи, для него там нет уже ничего. Постиг сразу, острым своим умом, но примириться с этим не мог.
- Вы нашли пса, император? - насмешливо спросила она.
Вопрос невинный и вполне естественный, если иметь в виду суматоху во дворце. Но Генриха встряхнуло, будто под ним земля закачалась. Он соскочил с тронного кресла, раскорякою встал напротив Евпраксии, по-бычьи наклонив голову, испепеляя взглядом. Она же не сгорала от этого огня и в соляной столб не превращалась, была возмутительно живая и прекрасная, неистребимая, неподвластная его силе, его власти, его жестокости.
- Вот пес! - взвизгнул император, неуклюже повернулся верхней половиной туловища в сторону Конрада, откинул и руку туда, будто пытаясь достать длинной своей рукою. - Вот твой пес, ты сука, ты...!
Он выругался страшно, впервые так выругался при ней, хотя то, что делал с нею когда-то, было отвратительней всякой брани. Евпраксия растерялась, грязное слово толкнуло ее в грудь, она попятилась. Генрих уловил движение, подскочил к Евпраксии вплотную, вцепился в ее волосы, такое было впервые, когда она обнаружила его глухоту! Потащил к Конраду, зашипел в лицо:
- Иди к нему! Иди! На лёжку! На совокупление! На...
Она вырвалась, отбежала от разъяренного Генриха, но он гнался за нею, тянул к ней загребущие руки, страшный, осатанелый, неотвязный.
- Нашли пса твоего! - хрипел он яростно. - Так отдайся ему! Не хочешь императора, хочешь пса!
И все гнался за нею, неотступный, как смерть, а тот, сын, совсем побледнел, устрашился, не сумел, не умел защитить ни молодой женщины, ни себя самого, не шевельнулся, голоса не мог подать, и Евпраксия женским чутьем нашла тот единственный способ защиты, который еще мог помочь ей, единственный способ, последнюю попытку отбиться от ненавистного императора теперь, может, и навсегда. Вдруг остановилась, повернулась лицом, отважно встретила глазами его глаза, закричала, перекрывая его хриплый клекот:
- Чего ты хочешь? Чтобы я сказала прямо? Ну, что ж... Да, я готова отдаться ему! Я отдамся ему, слышишь: ему, не тебе! Не тебе! Не тебе! Не тебе!
Генрих будто ждал этих слов. Не растерялся, будто обрадованно кинулся к Конраду, схватил его за руку, потянул к Евпраксии.
- Слышишь: она готова тебе отдаться! Чего ж ты стоишь? Беги и ляг с нею! Я позову камерариев, пускай они помогут тебе взойти к ней на постель!
Конрад был холоден, как снег в горах. Спокойно высвободился из цепких рук Генриха, тихо произнес: