- И ты? За Заубуша? Да знаешь ли ты его как следует?
- Позвольте, ваше величество, ему войти.
Видно было, что не перестанет просить. Ухватилась за край ложа, словно тот нечистый, из видения, и будет стоять так до утра и целый день, будет просить, умолять за барона, которому, право, привычней врываться без предупреждений, тем более - без мольбы.
- Где барон?
- Он тут.
- Пусть войдет. Но ты останься.
- Не смею, ваше величество.
- Приказываю.
Вильтруд исчезла. В комнате еще царил мрак, и, хотя глаза Евпраксии свыклись с ним, все же она поначалу не заметила Заубуша, вошедшего неслышно, не стуча нахальной своей деревяшкой. Барон стал вроде бы ростом меньше; быть может, то не барон, а снова злой дух?
Евпраксия решила молчать, упорно и неуступчиво. Послушать, что ему нужно, кто прислал сюда, что они там еще затевают.
Издалека донесся до нее голос Заубуша, в том не было сомнения, но почему-то без обыкновенной для барона напористой резкости.
- Ваше величество!
Евпраксия молчала.
- Что вы думаете обо мне, я знаю. Но ведь... ваше величество!..
Она не откликалась.
- Заубуш - грязная свинья, все это знают и все это произносят... Речь идет не о Заубуше. О вас, ваше величество.
Каждому, от кого чего-то ждут выгодного для себя, всегда внушают речь идет, мол, о нем, только о его пользе. Нужно ли было будить ее?
- Ваше величество, вы не хотите меня слушать?
Молчит - значит, слушает. Уже этого более чем достаточно для такого грязного человека.
- Я выступаю не от своего имени, ваше величество.
Он никогда не выступал от своего имени. Все это тоже знают. Не тайна и для нее.
- За мной стоят огромные силы, ваше величество! Большие, чем сам император!
Какое ей дело до императора, и до тех сил, и до всего на свете? Уже привыкла полагаться на собственную силу, черпать ее из собственных источников. Лишь бы только не обмелели, не высохли, не исчезли!
- Вы пожалеете, ваше величество!
Даже не смотрела в его сторону. Стояла к нему боком, уставившись в каменную стену, за которой был бесконечный простор. Устремлялась туда сердцем, душою. За горы, за небеса, домой! Почему там, дома, ее учили только добру? Почему никто не учил суровости? Сызмальства, с самого рождения, от первого крика надо человека учить, что мир жесток, безжалостен, тверд, и потому нужно уметь состязаться с ним, сопротивляться ему, выступать в случае необходимости против него, находить для этого силы. Выступать против всего мира! Отважно, дерзко, отчаянно! А она не умела. Даже не умела испепелить взглядом, убить острым словом какого-то Заубуша. Презирала, ненавидела, но молча, бессильно, пугливо. Все еще не знала, с какими намерениями притащился в башню этот негодяй. Может, послан что-то выведать, может, вместе с императором задумал против нее еще более тяжкое, чем прежние, преступление? А она бессильна.
Заубуш исчез так же беззвучно, вопреки своей привычке. Не бранился "сотней тысяч свиней" и не гремел деревяшкой: почти сразу же после его исчезновения снова появилась возле постели светловолосая Вильтруд, упала перед императрицей на колени, схватила руку Евпраксии, целовала, плакала.
- Ваше величество, ваше величество, почему вы не захотели его слушать?
- Глупая ты, Вильтруд. Ведь я слушала. Слышала все, что говорил этот человек.
- Но ведь вы же молчали, ваше величество!
- Я не хочу разговаривать с негодяем.
- Вы несправедливы к нему, ваше величество!
- Несправедлива к Заубушу? Вильтруд, ты еще слишком мало знаешь.
- Я... я знаю все. Он хочет вас освободить, ваше величество.
- Заубуш?! Освободить меня?!
- Да. А вы...
Девушка заплакала еще сильнее.
- Успокойся, Вильтруд. Речь идет о моем освобождении. Зачем же плакать? Ты-то свободна...
- Вы не захотели... для меня...
- Для тебя? Что для тебя, Вильтруд? Говори. Я помогу, если буду в состоянии.
- От вашей воли... мое счастье...
- Благодарю тебя, дитя мое. Но ты можешь быть счастлива и не дожидаясь моей свободы.
- Барон велел, чтобы я... Чтобы я подговорила вас...
- Подговорила? К чему же?
Вильтруд вытерла глаза. Сверкнула ими печально и жалостно.
- Он обещает взять м е н я в ж е н ы.
- Тебя? Кому же?
- Себе! Ведь у него еще никогда не было жены. Ничего не было. Он глубоко несчастный человек!
Слово "несчастен" никак не вязалось с Заубушем. Но какую же нужно было иметь душу, чтобы увидеть что-то человеческое в бароне?
- Он обещал взять тебя в жены?
- Да. Только при одном условии. Чтобы я подговорила вас бежать отсюда. Он вам поможет. Он уже все подготовил. Он добрый и хороший, а вы... отказываетесь. Почему вы отказываетесь, ваше величество?
Евпраксия не могла опомниться. Ведь столько раз убеждалась: в этом мире чье-то счастье и чья-то свобода возможны лишь ценой чужих несчастий и заточений, - а теперь нежданно предстало пред нею нечто невиданное: кто-то может стать счастливым благодаря ее освобождению! Странное счастье и еще более странная свобода, полученная такой ценой, не жестокой ценой, доброй, какой-то особенной человечной. Но если вдуматься?.. Бсе равно. Есть в этом обмене что-то не совсем чистое, все равно есть, коли замешан в дело такой человек, как Заубуш, да и маленькая Вильтруд плачет сейчас не потому вовсе, что ее императрица, отказав ей, остается в башне, а из-за разрушения с в о и х надежд на с в о е счастье! На свете нет ничего бескорыстного. В своей доброте эта девица с ангельскими глазами тоже ведь безжалостно жестока, подобно Заубушу, императору, подобно всем, кто заботится прежде всего о себе, о собственной выгоде, собственной заносчивости, осуществлении собственных намерений и вожделений. У каждого по-своему это называется, а все одно и то же, и боязнь упустить собственный шанс - одна и та же боязнь.
Что ей, Евпраксии, должно было говорить и делать? Утешать Вильтруд? Или: ты - мне, я - тебе, давай меняться, ровно дети малые?..
Приближалось утро. Некормленный сокол гневно завозился в сундуке, куда его запирали на ночь. Будут ли они с Вильтруд кормить его теперь, пускать сокола со своей башни в небо? Вроде бы ничего еще не случилось, но уже изменилось что-то. Вокруг. И в ней самой.
Внезапно Евпраксия до боли резко, отчетливо поняла, что предложение Заубуша "выменять" Вильтруд на свободу - это единственный выход для нее, Евпраксии. Других не будет! И пусть страшно (Заубуш! Насильник Заубуш освободитель?), пусть тут опять легко обмануться, ожидая заветных перемен судьбы, все-таки сейчас нужно радоваться представившейся возможности: хоть так, но ты становишься устроителем собственной судьбы, вырываешься хоть в какой-то мере из тенет мрачного повседневного существования узника, отвратительнее этих тенет нет ничего на свете!..
В тот день аббат Бодо пришел неожиданно рано. Будто тоже не спал всю ночь, - правда, на его потемнелом, но тщательно выбритом лице трудно было вычитать следы каких-либо мирских волнений. С хмурой суровостью взглянул он на Вильтруд, и та исчезла мгновенно, разом забыв о своих надеждах стать баронессой. Каменно-суровым видом своим аббат хотел подействовать и на Евпраксию, но императрица сразу же разрушила молчание, пожаловалась:
- В эту ночь меня посетил злой дух, отче.
Бодо испугался и не скрыл этого.
Помолчав, произнес выжидающе-назидательно:
- Не все те духи злые, которые нам кажутся злыми, дочь моя. Блаженны...
- Этот не принадлежал к блаженным, отче! Вы должны знать, как он выглядит, чтоб побороть молитвами, коли встретите его.
Она описала ему своего ночного гостя. Аббат, немного успокоенный, спросил:
- Надеюсь, ты-то поборола его молитвой?
- Он исчез сам. Прокричал: "Ты недолго останешься здесь", - и исчез. Как это понять?
Помолчали. Потом аббат объяснил:
- Иногда, дочь моя, самые нахальные демоны... по неисповедимым законам божеской премудрости могут возвещать людям истину. Ложью и обманом остается лишь то, что они говорят от самих себя. Но если их пророчества сбываются... частично... это потому, что их появление не совсем бесполезно для людей, поскольку и в особенности в тех случаях... когда Провидение позаботится, чтобы обезвредить действие их коварства. Такие явления, по свидетельству святого Григория, возвещают одним об их погибели, а другим служат предупреждением... насчет смены способа их жизни.