— Такие коробочки называются мезузами, — вдруг произнесла Яна. — В них кладётся кусочек пергамента, на котором каллиграфическим почерком записаны отрывки из молитвы «Слушай, Израиль». И этот футляр крепится на правом косяке двери или ворот. Верующие евреи так обозначали свои дома и квартиры.
— Яна, а откуда ты это знаешь? — спросил Санька.
— Посидел бы в отказе, как мы, узнал бы тоже, — съязвила она.
— А мне очень интересно, — сказала Наташа. — Что это за народ такой, который гнали, уничтожали и преследовали всю жизнь?
— Я не ожидал, что ты такая! — восхитился Санька.
— Какая? — скрывая обиду, спросила она. — Ты думаешь, все русские — антисемиты?
— Я так не думаю. Никто из нас так не думает, — пробормотал Санька.
— Мой дед профессор филологии. У него друг детства еврей, тоже профессор, историк. Когда вся семья на его день рождения собирается у него дома, он с Вениамином обо всём говорят. Тогда я и узнала о Холокосте и об Израиле, — сказала Наташа.
Они шли молча под впечатлением разговора, так неожиданно коснувшегося их сердец. Потом свернули на Большую Полянку и возле старинного двухэтажного особняка перешли дорогу. Перед ними раскрылась панорама широкой улицы Серафимовича, пересекающей растянувшийся между Водоотводным каналом и рекой Москвой остров Балчуг. Тёмная вода под Малым Каменным мостом играла бликами редких фонарей вдоль набережной и отсветами ещё не погасших окон большого дома напротив Болотной площади. Слева по другую сторону моста отблескивал жестяным куполом кинотеатр Ударник, за которым высилась громада Дома правительства.
— Ты знаешь, это самый большой в Европе дом, отец говорил, — сказал Ромка.
Он шёл, держа Катю за руку. Его лицо светилось от гордости и охватившего его восторга свободы: теперь ему больше не нужно скрывать ни перед кем своих чувств к шагающей в ногу с ним девушке.
— Да, он огромный, — подтвердила Катя. — Я в прошлом году читала повесть Юрия Трифонова «Дом на набережной». Он тоже здесь жил. Теперь его так и называют. В нём и происходят почти все события.
— Ты мне дашь почитать? — попросил Ромка.
— Я спрошу у подруги, это журнал её родителей. Он такой потёртый. Видно, побывал во многих руках. Ему лет шесть. Повесть вышла и подняла такой скандал, что главного редактора сняли. Но, как говорится, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Спасибо, Катя, — сказал он и, положив руку ей на плечи, прижал её к себе. — А ещё отец рассказывал, что в этом доме двадцать пять подъездов: двадцать четыре для жильцов, а один заняли энкавэдэшники. Оттуда они подслушивали, вели слежку. Там, наверное, и допрашивали в служебных квартирах. Строили дом несколько лет в конце двадцатых годов. Причём архитектор Иофан работал над проектом с главой ОГПУ Ягодой, который обсуждал с ним все вопросы. Оба евреи, между прочим.
— «Гений и злодейство», оказывается, могут быть и вместе, — заметила Катя.
— Ты умница. А сегодня в этом платье ещё и неотразимая, — осмелел Ромка. — Между прочим, мы с тобой ещё не целовались.
Он остановился и повернулся к ней. Она улыбнулась и потянулась к нему губами, и Ромка почувствовал аромат молодого девичьего тела. Он обхватил её двумя руками и поцеловал.
— Такая прелесть! Был бы постарше, женился бы.
— Дорогой, я подожду, пока ты повзрослеешь, — засмеялась Катя.
Ребята прошли по улице вдоль серой громады Дома и остановились у ограды Большого Каменного моста. Внизу величаво текла река. По ней как раз в это время проплывал светящийся огнями окон и светом палубы прогулочный катер, на котором находилось множество одетых в костюмы и вечерние платья молодых людей. Звучала музыка, Муслин Магомаев исполнял «Надежду», завораживая пением всё обозримое пространство вокруг. С той стороны реки на обширном холме сиял белизной Большой Кремлёвский дворец, к которому справа прилепились, проблёскивая золотыми куполами Благовещенский и Архангельский собор. Справа от него возле Боровицкой башни виднелось затенённое деревьями здание Оружейной палаты. И всё это было окружено, словно коралловым ожерельем, крепостными стенами, сложенными из красного кирпича, в узлах которых возвышались башни с шатровыми крышами.
— Великолепно, правда? — произнесла Катя. — Я всегда только проезжала здесь на троллейбусе. Впервые стою здесь и смотрю на эту красоту.
— С этого холма и началась Москва, а потом и вся Россия, — поддержал её Санька.
— Не уверен, что вся Россия. Рядом было уже тогда много других городов. А Русь пошла всё-таки с Киева, — заметил Илья.