<…> Одно мудрейшее: о том, что наследницей оказалась она. Наследницей величия и муки. <…> Тут не только благоуханная красота, но и полная осознанность своего места в истории.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952–1962. Стр. 366
«Думаю, что она учит достоинству».═- «Достоинству?═- вдруг возмутился Иосиф [Бродский].═- Она учит величию!» Вспоминая об этом разговоре потом, я осознал, что он ведь никогда не видел Пастернака и, может быть, зримо не представлял другой, более простой формы «величия», следуя определенному образцу в его монетарно- и профильно-ахматовском виде…
Дмитрий БОБЫШЕВ. Я здесь. Стр. 347–348 == Еврейка и еврей ползают вокруг еврейки… С каким умом… и для чего конкретно? В чем и кому выгода? ==
Впоследствии я часто замечала, что перед женщинами Анна Андреевна рисовалась, делала неприступную физиономию, произносила отточенные фразы и подавляла важным молчанием. А когда я заставала ее в обществе мужчин, особенно если это были выдающиеся люди, меня всегда заново поражало простое, умное и грустное выражение ее лица. В мужском обществе она шутила весело и по-товарищески.
Эмма ГЕРШТЕЙН. Тридцатые годы. Стр. 248
Я высказала Марине Ивановне свою радость: А.А. не здесь, не в Чистополе, не в этой, утопающей в грязи, отторгнутой от мира, чужой полутатарской деревне. «Здесь она непременно погибла бы… Здешний быт убил бы ее… Она ведь ничего не может».═- «А вы думаете, я — могу?» — резко перебила меня Марина Ивановна.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 235
Чьей была дочерью Марина Цветаева, на какой быт она могла претендовать, и чьей — Ахматова. Все в подробностях знающая Чуковская просто закрывает глаза, просто не видит.
== Еврейша Чуковская — дочь вроде милейшего Корнея Чуковского — и вот такая доска просохшая в заборе за годы жизни?! Ахматова ей была дороже погибавшей еврейки Цветаевой… ==
Всю свою жизнь она подчинила Левиной каторге. == Лев Гумилев, ее сын == <…> От драгоценнейшей для себя встречи [с Берлиным] отказалась, боясь повредить ему.═Ну какая драгоценнейшая встреча! С человеком из другой среды (не из другого мира, будущего, Зазеркалья, а просто другой бытовой, имущественной, культурной среды), не имеющего никакого интереса к ней, на двадцать лет моложе, один раз в жизни с ней встречавшимся по делу — его специальности — и пока еще не подозревавшим о той смешной и нелепой роли, которую она уготовила ему в среде истеричных и доверчивых ахматофилов.
И сотни строк перевела, чтобы заработать на посылки ему, сотни строк переводов, истребляющих собственные стихи.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952–1962. Стр. 481
Будем же справедливы — не «на посылки» ему она работала. Мне симпатичен ее поступок с дарением «Москвича» Алексею Баталову, но давайте тогда скажем, что сотни строк переводов — на машину для Баталова. А также на шубу, шапку, черное платье и белый костюм — о которых мы тоже знаем.
И про посылки Леве мы знаем, что они были — «самые маленькие».
Всей работы над Макбетом было — черновой набросок перевода отрывка из одной картины, семьдесят строчек. Шекспира она совершенно справедливо сочла себе не по силам.
Обычно мемуары о великом человеке пишутся под действием уже готовой, вызревшей легенды. И мемуарист может позволить быть независимым, или оригинальным, или эпатирующим — идущим против догм канонического образа. Пишущие об Ахматовой же создают эту легенду on-line, а поскольку инициатор и заказчик здесь — одно лицо, сама Ахматова — то создается ощущение, что мемуарист пишет под ее диктовку. В изящном ритмическом олешинском повествовании чувствуется железная рука «рирайтера». Самой литературного дарования не хватило избежать кривлянья в «бурбонских профилях» и «существе со страшной жизнью» — но зато силы личности и авторитета оказалось достаточно, чтобы Олеша написал свою арабеску, не отклонившись ни на йоту от ее камертона. Загипнотизированный Бродский пошел дальше: он не только пел по ее нотам, но и сам придумывал сладкие мелодии.
Бродский: Гумилев мне не нравится и никогда не нравился. И когда мы обсуждали его с Анной Андреевной, я — исключительно чтобы ее не огорчать — не высказывал своего подлинного мнения. Поскольку ее сентимент по отношению к Гумилеву определялся одним словом — любовь.