— Как вам нравится мой Рафаэль?
— Он великолепен… Но ведь на картине подпись не "Рафаэль", а "Рахиль"!
— Я знаю. Мой адвокат советовал мне все переписать на имя жены.
Отец, на смертном одре:
— Я оставляю вам прекрасное состояние. И прошу вас: когда я умру, положите мне что-нибудь, чтобы я унес это с собой в могилу.
Отец умер. К гробу подходит старший сын:
— Я обещал положить что-нибудь отцу в гроб. Я кладу сто марок. — И кладет в гроб купюру.
Подходит второй сын:
— Я тоже обещал положить что-нибудь в гроб. Мой брат положил сто марок. Я кладу столько же.
Следующим подходит третий сын. Он видит в гробу две купюры и говорит:
— Если мои братья положили по сто марок, то и я не могу не выполнить последнюю волю отца. Даю тоже сто марок. А поручиться могу за триста. Так что двести я забираю, зато кладу вексель на всю сумму.
Вариант.
Когда окружающие начинают роптать, третий сын говорит возмущенно:
— Что это значит? Вы что, думаете, мой вексель не обеспечен?
Кон, еврею-сапожнику:
— Сколько я должен?
— Откуда мне знать? За мою работу вы заплатите мне два гульдена. Остальное меня не касается.
— Ты мог бы одолжить мне немного денег?
— С собой у меня, к сожалению, ничего нет.
— А дома?
— Дома? Спасибо, дома все хорошо.
Польский помещик:
— Одолжите мне десять тысяч рублей.
Банкир Гольдберг:
— Под какую гарантию?
Помещик, гордо:
— Под честное слово дворянина.
— Согласен. Несите его сюда!
Барон Трахниц:
— Господин советник коммерции, вы прекрасно выглядите. Я только что встретил вашу драгоценную семью. Ваши прелестные…
— Господин барон, оставим подробности! Сколько и на какой срок?
— Фейгенблюм, вы могли бы одолжить пятьсот злотых?
— Да, но у кого?
Когда распалась Астро-Венгерская империя, торговцы-евреи в некогда процветавших венгерских пограничных городках поголовно обанкротились и готовы были на возврат денег хотя бы в половинном размере.
В одном таком городке приходит Грюнфельд в магазин головных уборов Кертеса и покупает нарядную бобровую шапку для особо торжественных случаев.
— Отдаю вам ее по себестоимости, — говорит Кертес, — за три гульдена.
Грюнфельд кладет на прилавок полтора гульдена.
— Господин Грюнфельд, я же сказал, что три гульдена — это уже цена по себестоимости!
— Понимаю, но когда это было, чтобы мы платили больше пятидесяти процентов?
Блох, бледный, стеная, в третий раз садится на карусель.
— Если вам плохо, может, лучше слезете? — спрашивает его приятель.
— Нет, ни за что! Владелец карусели должен мне двести франков, и это единственный способ их с него получить.
Адвокат Кон, своему зятю, тоже юристу:
— Приданого за моей Ребеккой я дать не могу. Но я передам тебе один процесс о наследстве, на котором можно хорошо заработать.
Спустя четыре месяца зять гордо сообщает:
— Папа, я выиграл процесс!
— Дурень! — с ужасом отвечает Кон. — Я же с этого процесса пятнадцать лет жил!
Варшавский монолог.
— Ты видишь мои штаны, Мойше? Это величайшее экономическое чудо света. В Австралии разводят миллионы овец, и этим живут тысячи овцеводов. Овечья шерсть на пароходах едет в Шотландию, поступает на текстильные фабрики, где этим живут сотни фабрикантов и десятки тысяч рабочих. Потом ткань попадает в Польшу, на предприятия готового платья, и обеспечивает жизнь многим тысячам закройщиков, портных и швей. Потом готовый товар везут к оптовым торговцам, которые очень даже хорошо с этого живут. В конце концов штаны оказываются у розничного торговца, где я покупаю их в кредит, а кредит никогда не выплачиваю…
Еврей из Лидса и еврей из Лодзи рассуждают о ткацком производстве.
— У нас самые современные станки, — говорит еврей из Лидса. — С одной стороны туда входит овечья шерсть, а с другой выходит готовый костюм.
— Это все пустяки, — отвечает лодзинский еврей. — Вот у нас в Лодзи машины так машины: с одной стороны туда входит шерсть, прямо с овцы, а с другой выходит вексель, причем уже опротестованный.
Владельцы варшавских магазинов тканей говорят: "Ничего нет лучше нашей торговли. Мы можем жить в роскоши, давать образование сыновьям, хорошо выдавать замуж дочерей, четырежды в год отправлять жен на самые дорогие курорты — наших доходов на все хватает. Единственное, на что их не хватает, — чтобы оплатить хоть один-единственный вексель".