— Поверим, — говорит судья. — А как репа оказалась в мешке?
Янкель:
— Это интересный вопрос!
Меерсон совершил кражу со взломом.
— Одного не понимаю, — говорит судья. — В той квартире повсюду лежали, прямо на виду, всякие ценные вещи. Отчего же вы взяли какое-то барахло, которое ничего не стоит?
— Ваша честь, — страдальчески произносит Меерсон, — я этого больше не выдержу. Мало того что жена меня из-за этого пилит — так теперь и вы начинаете!
В Одессе жил карманный вор, ловкость которого стала легендой. Однако если его называли — вполне уважительно — ганев, он обижался.
— Вы же так горды своим мастерством! — недоумевали люди. — Почему вы против, чтобы вас называли "ганев"?
— Ах, — печально говорил "маэстро", — сегодня титул "ганев" может присвоить себе любой жулик, который сует свои руки в чужие карманы. В том, чтобы так называться, сегодня нет никакой чести.
Варшавский еврей увидел в витрине парижского ювелира дамские часики, украшенные бриллиантами. Он попросил показать их ему и спросил:
— Сколько стоит?
— Пять тысяч франков.
— Вы сошли с ума? Я дам тысячу.
— Проваливайте отсюда!
— Вы думаете, я слепой? За ворованные часы тысячи более чем достаточно.
— Ворованные? Да вы как смеете!
— А вы посмотрите сами: вот тут, сзади, ясно написано: "Geneve". (Geneve — Женева по-французски. На идише geneve — краденое.)
Участковый судья:
— Итак, вы обвиняете Гринблата в присвоении находки?
— Что вы, ваша честь! Я только сказал: если бы Гринблат не помогал мне искать бумажник, я, может быть, сам бы его нашел!
Банкир Леви сидит в тюрьме за присвоение денег клиентов.
— Если бы об этом знал старик Леви, он бы от позора перевернулся в гробу! — говорит знакомый.
— Чепуха! Он и сам был первостатейный ганев.
— Вот именно. Он бы не вынес мысли, что самому ему такое проделать никогда не удавалось.
— Я только что застраховался от пожара, кражи и града.
— Пожар и кража — это я понимаю. Но как ты устроишь град?
Эпштейн попал за решетку. Начальник тюрьмы, человек доброжелательный, спрашивает, чем он хотел бы заниматься: делать щетки, домашние тапочки или, может быть, клеить пакеты?
Эпштейн долго размышляет, потом говорит:
— Я хотел бы торговать всем этим…
Таможенная граница.
— Что у вас в пакете?
— Корм для кроликов.
— Покажите-ка! Это же кофейные зерна! Разве кролики их едят?
— Вы думаете, не едят? Тогда они ничего не получат!
— Какой великолепный бриллиант у этого адвоката!
— Да, ты знаешь, банкир Мандельброт назначил его своим душеприказчиком, с условием, что он позаботится о достойном надгробном камне. Этот бриллиант и в самом деле достойный камень.
Грюн и Блау проходят мимо башенных часов.
— Я близорукий, — говорит Блау. — Посмотри, сколько там времени?
Грюн, бросив взгляд на часы:
— До трех пяти минут не хватает!
— Вот ганев! Только посмотрел на часы — и там уже не хватает пяти минут!
Симон и Мориц вместе были в театре. Когда они уходили, Симон дал гардеробщице двадцать пфеннигов, а Мориц — целую марку.
Ты что, с ума сошел? — спрашивает его Симон.
— Т-с-с! Смотри, какую меховую шубу она мне дала!
Абелес объявляет себя неплатежеспособным с пассивом сто тысяч марок.
— Может, предложим кредиторам соглашение на какой-нибудь процент? — спрашивает его помощник.
— Вы что, — возмущается Абелес, — хотите играть в благородство на мои деньги?
Грюн объявил себя банкротом. К нему, разъяренный, прибегает Блау:
— Меня, своего лучшего друга, ты хочешь оставить без пфенига?
— Успокойся, — говорит Грюн, — на мне ты ничего не потеряешь. Своим кредиторам я предложу тридцать процентов, а ты получишь назад свой товар. Вот он лежит, нетронутый!
— Что?! — кричит Блау. — Ты собираешься отдать мне товар? Меня одного ввести в убытки? Нет, давай и мне тридцать процентов!
Шварц, своему кассиру, с горечью:
— Вы такой рассеянный, что, наверное, способны сбежать в Америку, а кассу забыть здесь!
— Блох, ты же теперь богач! Почему ты никогда не уезжаешь в отпуск?