Через две недели они опять встречаются. На этот раз Ицик спрашивает:
— Скажи, а ты знаешь, кто такой Шапиро?
— Нет, никогда о нем не слышал.
— Шапиро — это тот человек, который спит с твоей женой три раза в неделю, когда ты уходишь в свою вечернюю школу.
— У моей дочери очень хорошая должность, — говорит Блау. — Она приходит в контору в десять часов, шеф диктует ей в течение часа. Затем она пишет несколько писем и к обеду уже свободна, причем зарабатывает двенадцать фунтов в неделю.
— Моя дочь тоже хонте (шлюха), но диктовать себе она никому не позволит.
Старик Шлезингер приходит в бордель к мадам Розе и говорит:
— Я хочу к Рите.
— Это совершенно исключено, господин Шлезингер, — отвечает мадам. — У Риты сегодня в семье траур, и она недоступна ни для каких удовольствий.
— Кто говорит об удовольствиях? Скажите Рите, что пришел старик Шлезингер, и она сразу поймет, что никаких удовольствий не будет.
Мойше приходит в кафе в страшном возбуждении и рассказывает Ицику:
— Ты только представь себе — прихожу я домой и вижу, что богач Дессауэр наслаждается с моей женой на тахте!
— Ну и как ты поступил?
— Очень выгодно продал ему эту тахту.
Маме-лошн
(мамин язык, идиш)
Один венгр подает в суд на еврея за оскорбление. Дескать, тот обозвал его "хуцпе". Судья этого слова не знает и просит еврея объяснить, что оно значит. Еврей заявляет, что это понятие непереводимо. Наконец соглашается перевести его словом "наглость".
— Правда, — добавляет он, — это не обычная наглость, а наглость с "гевуре"
— А что такое "гевуре"? — спрашивает судья.
— Это сила.
— Получается, что "хуцпе" — это сильная наглость?
— И да, и нет. "Гевуре" — это не просто сила, а сила с "сехел".
— А что такое "сехел"?
— "Сехел" — это смысл.
— Итак, "хуцпе" — это сильная осмысленная наглость?
— Не совсем, господин судья. "Сехел" — это не просто смысл, это смысл с "таам".
— Прекрасно, а что такое "таам"?
— Видите ли, господин судья, "таам" — это нечто такое, что невозможно объяснить гою.
Один еврейский балбес публично оскорбил старого раввина. Парня судили и приговорили к штрафу, а также к публичному извинению. Раввин, в свою очередь, обязан также публично и недвусмысленно простить юношу.
— Но я не говорю по-польски, — сообщает раввин. — Я могу только по-немецки.
— Ничего, я понимаю по-немецки, — успокаивает его судья.
После чего раввин произносит: "Аза ам а-орец, аза шейгец, аза менувел! Нор фардем вое зайн тате из гевезен дер бековеде рош а-кахал фун унзер штетл, вел их им зайн мойхел…" (Такой невежда, такой поганец и подлец! Но поскольку его папа был уважаемым главой еврейской общины нашего местечка, я его прощаю…)
— Но это же не по-немецки! — протестует судья.
На что раввин отвечает ему:
— И он еще будет учить меня немецкому!
Один еврей обозвал другого "парех" (парша, гнойник) и за это предстал перед судьей в гражданском суде.
— Что такое "парех"? — интересуется судья.
— Это, — мнется обвиняемый, — это такой скрытно цветущий цветок.
— Это не является оскорблением, — объявляет судья и оправдывает еврея.
На лестнице оправданный подходит к обвинителю и шепчет ему на ухо:
— Мойше, ты был парехом, ты есть парех, парехом и останешься! Не скрытно цветущим цветком, как думает судья, а самым настоящим парехом, какой ты есть, и сам об этом не хуже моего знаешь.
Поволжский немец стоит перед русским судом. Он обвиняется в краже двух лошадей. Немец не понимает по-русски, а переводчика во всей округе нет. Тут один еврей предлагает свои услуги — он, дескать, бегло говорит по-немецки, как на родном языке.
Судья по-русски спрашивает обвиняемого, почему он украл этих лошадей. Еврей переспрашивает у немца на идише:
— Реб дайч, дер оден фрейгт айх, фарвос ир хот гелакхент ди сусим. (Реб немец, господин вас спрашивает, почему вы увели этих лошадей.)
— Ich verstehe nicht (я не понимаю), — отвечает немец по-немецки.
Еврей, волнуясь:
— Вое хайст, ир ферштейт ништ? Мен фрайгт айх, фарвос ир хот гелакхент ди сусим! (Что значит — не понимаю? Вас спрашивают, почему вы увели этих лошадей.)
— Ich verstehe nicht, — повторяет немец.
После чего еврей заявляет по-русски: