— Когда у меня будет юбилей, вам это встанет куда дешевле. Я унаследовал от своих родителей посох нищего — и он пока все еще у меня.
Критик — еврейскому драматургу Якобу Адлеру:
— Я знаю человека, который заплатил бы миллион за то, чтобы вас увидеть. Он так сказал вполне серьезно.
— В самом деле? — переспросил польщенный Адлер.
— Да. Дело в том, что он слепой.
На экзамен к венскому профессору Морицу Власаку приходит студент-еврей по фамилии Иерусалим (вероятно, родственник венского философа Вильгельма Иерусалима). Любопытные коллеги Иерусалима ждут возле дверей. Наконец выходит Власак вместе со студентом, окидывает взглядом ожидающих и восклицает:
— Плачь, Израиль, Иерусалим пал!
Одному молодому композитору, который некоторое время снимал себе скромную комнатку в Карлсбаде, его приятель сказал:
— Смотри, вон твое окно. Когда тебя не станет, возле него будет висеть доска с надписью…
— Да ну тебя! — перебил его композитор, зардевшись от смущения.
— Не перебивай! — сказал приятель. — Итак, надпись будет гласить: "Сдается комната".
Известный венский бонвиван Бела Хаас жаловался:
— У меня нет ни жены, ни детей, ни друзей — что я имею от жизни, кроме сплошных удовольствий?
Писатель Шолом Аш сказал однажды:
— Самый красивый в мире язык — это идиш.
— Почему это? — спросили у него.
— Потому что в нем каждое слово понятно.
Писатель Людвиг Фульда: "Чтобы драматург мог иметь успех в Берлине, ему нужно либо успеть умереть, либо быть извращенцем или иностранцем. А лучше всего — мертвым извращенцем и иностранцем сразу".
В комнату композитора Морица Московски вошел его коллега со словами:
— Тьфу, дерьмо, а не погода!
На это Московски:
— Кстати, о дерьме: что новенького вы сочинили?
Встреча в Карлсбаде. Историк Грец — историку литературы Карпелесу:
— Чем вы сейчас занимаетесь?
— То и дело что-нибудь пишу.
— Понимаю: чаще "то", чем "дело".
К еврейскому писателю Айзику Мейеру Дику пришел незнакомый молодой еврей с рукописью и попросил совета.
— Трудно быть еврейским писателем, — сказал ему Дик. — Тебе придется сорок лет ходить из дома в дом, переезжать из города в город и повсюду предлагать свои рукописи.
— А потом? — заинтересованно спросил новичок.
— Потом? — переспросил Дик. — Потом ты более или менее поймешь, что значит быть еврейским писателем.
Артур Шницлер пришел с писательского собрания. Кто-то из друзей спросил, как там было, на что Шницлер ответил: "Если бы там не было меня, я бы очень скучал".
Артур Шницлер: "Наука — это то, что один еврей списал у другого".
Тристан Бернар: "В раю климат, конечно, получше, но в аду наверняка лучше общество".
Дирижируя оперой Рихарда Штрауса, Лео Блех внес в ноты некоторые исправления. Штраус возмущенно крикнул из зала:
— Кто это написал — вы или я?
Лео Блех:
— Слава Богу, вы!
Дама, заказывая знаменитому берлинскому импрессионисту Максу Либерману свой портрет, озабоченно спросила, будет ли портрет действительно похож на оригинал.
— Я напишу вас более похожей, чем вы есть! — пообещал Либерман.
Даме, которая слишком часто перебивала его во время сеанса, Либерман сказал:
— Еще одно слово, и я напишу вас такой, какая вы есть!
Художники Лессер Ури и Либерман некоторое время дружили. Потом они поссорились. Однажды Либерману передали, что Ури хвастается, будто автором нескольких работ, подписанных Либерманом, на самом деле является он, Ури.
— Покуда он утверждает, что написал мои картины, мне не из-за чего волноваться, — сказал Либерман. — Но если в один прекрасный день он заявит, что это я написал его картины, я тут же подам на него в суд!
Некто пожаловался Либерману, что дорогая работа Ван Гога, которая висит у него над кроватью, оказалась подделкой. Либерман его утешил:
— Не важно, кто у вас над кроватью. Главное, кто у вас в кровати.
Профессор медицины заказал свой портрет Либерману и попросил ограничиться двумя сеансами.
— Я же не требую от своих пациентов, — сказал он, — чтобы они дважды являлись ко мне за диагнозом.