— Это не одно и то же, — возразил Либерман. — Если вы что-то запорете, это прикроет зеленая травка. Если же я что-то запорю, это будет висеть на стене.
Либермана спросили:
— Почему художники всегда ставят свою подпись на картине внизу справа?
— Для того, — объяснил Либерман, — чтобы знатоки искусства это заметили и не вешали картину вверх ногами.
1932 год, Берлин. Рядом с домом Макса Либермана находилась вилла, в которой разместилась школа командного состава СА. Однажды один из штурмовиков наблюдал через забор, как Либерман пишет картину. Наконец он обратился к живописцу:
— Для еврея вы, господин профессор, вполне прилично пишете.
На что Либерман ответил:
— Для штурмовика вы вполне прилично разбираетесь в искусстве.
Когда Гитлер пришел к власти, Либерман так отозвался о политическом положении в стране:
— Я не могу столько съесть, сколько мне хотелось бы вырвать!
Либерман с грустью спросил у банкира Карла Фюрстенберга:
— Вы уже знаете, кто сегодня умер?
Фюрстенберг ответил:
— А меня всякий устраивает.
В 1930 году Либерман и Фюрстенберг прогуливаются по Тиргартену, им обоим уже за восемьдесят. Мимо проходит хорошенькая девушка. Оба оглядываются на нее, и Либерман вздыхает:
— Где наши семьдесят, Фюрстенберг!
К банкиру Фюрстенбергу является посланник кайзера: Его Величеству хотелось бы как-то наградить банкира. Фюрстенберг категорически отказывается, посланник настойчиво его уговаривает. Наконец Фюрстенберг говорит:
— Ладно, одно желание у меня есть. Но я сомневаюсь, что Его Величество сможет его выполнить. Я хотел бы стать советником евангелической консистории.
О жене министра финансов, которая явилась на бал в глубоком декольте, Фюрстенберг отозвался так:
— Она напоминает мне своего супруга: тот тоже всегда приходит ко мне с незакрытым дефицитом.
К своему дню рождения Фюрстенберг попросил у всех родственников фотографии, вклеил их в альбом и принес его в свой банк. Там он показал альбом швейцару и строго сказал:
— Если придет один из этих, меня на месте нет!
Фюрстенберг взял своего сына в компаньоны.
— Хорошо ли это будет — отец и сын в одном деле? — спрашивают его.
— Не беспокойтесь, — отвечает Фюрстенберг, — мы поделили обязанности: сын отказывает в кредите ниже десяти тысяч, а я — выше десяти тысяч.
Фюрстенберг получил запрос из финансового ведомства: "Мы не видим доходов от сомнительных объектов". Фюрстенберг ответил: "Я их тоже не вижу".
На Берлинской бирже некто замечает Фюрстенберга, бежит за ним и кричит:
— Господин Фюрстенберг, господин Фюрстенберг!
Фюрстенберг шагает себе дальше, не оборачиваясь. Наконец тот его догоняет и выпаливает, запыхавшись:
— У вас плохо со слухом.
На это Фюрстенберг:
— Нет, это о вас плохие слухи.
Когда был основан Дрезденский банк, "арийское" предприятие, знаменитый банкир Фюрстенберг сказал:
— Христианский банк звучит для меня примерно так же, как "еврейская армия".
Раньше было принято называть служащих только по фамилии — "Майер", "Шульце" и так далее. После Германской революции 1918 года служащие Фюрстенберга явились к нему и потребовали, что бы отныне он называл их "господин Майер" и "господин Шульце".
— Охотно, господа, — ответил Фюрстенберг, — но меня я попрошу в будущем называть просто "Фюрстенберг", потому что должно же быть между нами различие!
В конце двадцатых годов, после очередного скандала на фондовой бирже, Фюрстенберг выходит из здания биржи вместе со своим знакомым.
— Если так пойдет и дальше, — говорит тот, — нам всем придется просить милостыню.
— Я тоже так думаю, — отвечает Фюрстенберг. — Только спрашивается — у кого?
На вопрос знакомого, что представляет собой Вальтер Ратенау, Фюрстенберг ответил так:
— Недавно я увидел в витрине великолепные гравюры и подумал: если такое у них в витрине, то какие замечательные работы должны быть внутри? Я вошел внутрь — и что я могу сказать? Сплошной тинеф (дерьмо). Вот что такое Вальтер Ратенау.
Из окна вагона Фюрстенберг видит на перроне Кельнского вокзала своего знакомого банкира Луи Хагена. Тот, заметив Фюрстенберга, просит его: