— Что правда, то правда. Но к утру это пройдет.
В курортном городке Блау встречает на террасе кафе своего друга Грюна.
— Я живу в "Красном быке", — сообщает Грюн.
— Умоляю тебя, — ахает Блау, — ведь его хозяин — известный нацист!
Грюн спешит к себе в отель и отказывается от номера.
— Вы чем-то недовольны, господин Грюн? — спрашивает хозяин.
— Да нет, я был всем доволен, но мне сказали, что вы нацист.
— Что? — удивляется хозяин. — В разгар летнего сезона я вдруг возьму и стану нацистом?
Когда в Германии нацисты уже пришли к власти, а Польша еще была свободна, в польском поезде едут два господина. Один из них пристально всматривается в лицо второго и вдруг произносит:
— Извините, вы, случайно, не штурмбаннфюрер СС Клаус Гюнтер Циггевиц?
Второй господин медленно поднимает глаза и спрашивает гнусавым голосом:
— Не кто ли я?
В гитлеровское время один еврей из Сенты (город в северной части Югославии, где жили фанатично набожные ортодоксальные евреи) едет в Берлин. В лапсердаке и меховой шапке, он сходит с поезда на Ангальтском вокзале. Над ним посмеиваются. А он удивляется:
— В чем дело? Вы что, никогда югославов не видели?
Евреи, живущие в Китае, выглядят, как китайцы.
Кон бежал в Китай из Германии. Он приезжает в город к югу от Пекина, где живут местные евреи, и в субботу идет в синагогу. Рош а-кахал (глава общины) удивленно спрашивает:
— Вы еврей?
— Да.
— Странно! Совсем не похожи.
В оккупированной немцами стране. Морозным утром с шести часов стоит длинная очередь перед булочной. В восемь часов выходит пекарь и говорит:
— Хлеб будет позже, но не для евреев.
Евреи идут домой. Остальные продолжают ждать.
В десять пекарь вновь выходит на улицу и говорит:
— Хлеб будет позже и только для членов партии.
Часть людей уходит.
В двенадцать часов пекарь появляется вновь, чтобы объявить:
— Хлеб будет только для ветеранов партии.
На этот раз остаются лишь несколько человек.
В четыре часа пекарь выходит, делает партийно-политический доклад и объясняет, что хлеба нет и не будет. По дороге домой один старый член партии говорит другому:
— Проклятые евреи всегда умеют устроиться! Уже с утра сидят дома в тепле.
Прага, 1940 год. Приказы на отправку в концлагерь Терезин доставляли по ночам посыльные из еврейской общины. В двери одного еврейского дома стучат поздно вечером.
— Кто там? — в ужасе спрашивает глава семьи.
В дверь опять сильно стучат:
— Гестапо! Открывайте!
— У меня просто камень с души свалился, — говорит отец. — Я уже подумал было, что это кто-то из нашей общины…
В Терезине нацисты устроили гетто, условия содержания в котором были относительно гуманными. Именно этот лагерь показывали обычно иностранным делегациям.
У еврея, только что доставленного в Терезин, лагерник со стажем спрашивает:
— Как вы думаете, где вы находитесь?
— В концлагере с режимом, усиленным еврейским самоуправлением.
В Терезине, где царил страшный голод, по рукам ходила записка со следующим текстом: "Берегитесь брачного афериста! По лагерю бродит пожилой человек и пытается склонить женщин к заключению брака, называя себя поваром в бараке В I. Предупреждаем: он не повар, а всего-навсего бывший надворный советник из Вены, и работает он теперь в канцелярии".
Эта история действительно произошла в начале Второй мировой войны в одном из лондонских призывных пунктов. Еврей-беженец из Германии решил пойти добровольцем в армию.
— Как ваше имя? — спрашивает его английский полковник.
— Вильгельм Адольф Дойч.
— Вы, наверно, немного преувеличиваете?
Пинкусу удалось бежать из гитлеровской Германии, и теперь он прогуливается по улицам Нью-Йорка. Здесь нет скамеек с надписью "Только для арийцев", нет учреждений, на дверях которых написано "Вход только для евреев". С радостно бьющимся сердцем он заходит в лавку, чтобы купить фруктов.
— For juice (для сока)? — спрашивает продавщица.
Пинкус в ужасе восклицает:
— Как, здесь тоже? (Он путает английские слова juice — "сок" и jews — "евреи", так как они произносятся одинаково.)