— Хватит с него и унтера,— ишь усмехается!
— Ну пойдем,— Альфред подтолкнул Клифтона стволом автомата.
Англичанин бросил на него взгляд, полный ненависти. Он перегрыз бы горло этому эсэсовцу! Только подумать: быть так близко от ракеты и попасть в западню! Да еще завести в ловушку отряд. Клифтон был уверен, что Михаил ведет отряд по его следам и что второй эсэсовец с мельницы скосит их всех до одного, а если нет, то прибегут на выстрелы другие — и все погибло.
Они пошли по дну канала. Того самого канала, по которому Честеру хотелось как можно быстрее добраться до проклятых ракет. Слежавшийся ил скрипел под ногами. Вилась мелкая травка. Можно было смотреть только вверх, но там висело тяжелое осеннее небо. Впереди — узкое ущелье канала, мокрые песчаные бугры по берегам, хмурое небо, а позади сопенье эсэсовца, бряканье его автомата, топот сапог и время от времени резкое, тревожное: «Не оглядываться! Вперед! »
Если бы эсэсовец держался хоть немного ближе! Но солдат следил, чтобы между ним и арестованным все время было десятиметровое расстояние — не больше и не меньше.
Когда боец бежит в атаку и видит справа и слева от себя товарищей, слышит клич командира, он не думает о смерти. Но если нелепый случай отдаст тебя в руки врагов и поведут тебя на казнь среди молчанья и безлюдья...
Клифтону Честеру хотелось закричать. Дикий рев рвался из его груди. Английское упрямство боролось в нем с ледяным отчаянием. Он хотел бы задушить себя раньше, чем прорвутся из горла дикие, позорные звуки. Хотел — и не мог...
ЯКОБ ВАН-РООТ
В Амстердаме больше воды, чем земли. Дома омываются там морем, как атоллы в океане. Дети играют не на тротуарах, а на шатких мостках, проложенных над зеленой водой каналов. Каждый амстердамец любит море, как свою душу. Эти люди вручают морю свою жизнь, на тесных кораблях уходят они во все концы земли.
Плавал когда-то за море и рыжеволосый Якоб Ван-Роот. Он вернулся оттуда опаленный солнцем, с потемневшей кожей, вернулся без фортуны в широком кармане матросской куртки и... без ноги. Дома Якоб достаточно быстро убедился, что инвалид — это человек, который был нужен обществу до тех пор, пока он не стал инвалидом. Безногий, он никого не интересовал. Он не знал, что такое пенсия. Несколько лет толкался Якоб в порту, пока наконец не удалось ему открыть маленький киоск, где он торговал марками, иллюстрированными журналами, табаком и трубками. И чем больше смотрел Якоб на изображения чужих стран на марках, чем чаще путешествовал по страницам чужих журналов, вслушивался в непонятные иностранные слова, тем чаще думал о том, что лучшей страной для него остается все-таки его родная Голландия. Голландия мудрого Эразма, гениального Рембрандта и неистового Ван-Гога. Голландия, где реки текут над головами жителей, а города лежат ниже моря, которое нависает над ними, как вечная угроза. Голландия, возникшая из пены морской, как мифическая богиня. Голландия, повернутая лицом к морю, к воде, которая дает ей жизнь, но всегда была ее опаснейшим врагом.
Не видел Якоб только одного. Пока Голландия боролась с морем, пока голландцы были повернуты лицом к воде, с суши надвигалась беда и над их маленькой страной навис враг, злой и вероломный.
И вот по улицам голландских городов, вымощенным красным кирпичом, промаршировали серо-зеленые фашистские полки. Возле молов Роттердама выстроились фашистские танки. По полям, засеянным тюльпанами, загарцевали мотоциклисты на зеленых «цундапах».
Голландии больше не было. Ее порты умерли. Ветряки не махали крыльями и не качали воду в каналы. Знаменитые черные тюльпаны обрамляли маленькую страну, как траурные ленты.
Якоб Ван-Роот закрыл свой киоск. Страны мира больше не присылали ему журналов, марки покрывались пылью, за продажу табака угрожал расстрел. Он сидел в комнате, смотрел в черную воду под стенами дома и ждал белокурую Анн, так похожую на покойную мать, такую же ласковую и задумчивую. До войны Анн работала на радио. Теперь радио-станция была в руках у фашистов. Его дочь не могла служить врагам. Она каждый день шла куда-то в город, возвращалась к вечеру, приносила старому отцу поесть и рассказывала ему новости. Новости были печальные. Голод, одиночество, аресты, расстрелы.
И настал вечер, когда Анн не пришла. Не было ее и на другой и на третий вечер. Через три дня к Якобу пришел какой-то юноша, подал ему толстую тетрадь и сказал:
— Анн арестована. Очевидно, ее расстреляют. Она просила передать вам тетрадь. Это ее дневник. Она записывала все, что делалось в Амстердаме при немцах. Мы не можем хранить эту тетрадь: каждый из нас не сегодня, так завтра пойдет следом за Анн. Дневник надо будет опубликовать после войны. По нему сделают фильмы и пьесы. Тысячи людей будут смотреть на страдания голландцев, плакать и про-клинать войну. Сберегите голос вашей дочери, вашей Анн, папаша Якоб.