Как только замолк мотор, Роупер, растерявшись, выключил скорость. Теперь спохватился и дернул за круглую головку рычага, надеясь, что машина остановится — ведь ей придется крутить тяжелый мотор. Но колеса уже имели такой разгон, что даже мертвый, тормозящий мотор не мог их остановить.
«Фиат» мчался сверху, как лавина. Он летел вниз, как бомба, сброшенная с самолета. А серпантины вились все круче, все глубже были пропасти, все чаще попадались навстречу нависающие каменные выступы. Еще минута-две этой сумасшедшей гонки — и машина не удержится на повороте, полетит в пропасть или разобьется о скалы.
Замелькали таблички, на которых значилось, что через каждые двести метров — площадки для отдыха. На таких площадках туристы останавливают машины, любуются ландшафтом, расстилающимся внизу. Роупер не замечал площадок. Знал одно: надо обогнуть этот выступ. Трах! — выступ остался позади, а машина уже повисает над обрывом, над километром голубого воздуха. Право руля! И снова скала, и снова километры голубого простора под передними колесами. Сердце его остановилось. Он неистово вертел баранку руля. Вправо, влево, еще левее, опять вправо...
Если бы навстречу попалась машина, Роупер, наверно, не сумел бы ее объехать. Если бы кто-нибудь решил отдохнуть на одной из площадок, через которые пролетал обезумевший «фиат»,— человек нашел бы там свой отдых навеки.
Роупер почти лежал на руле. Он сжал челюсти, руки его не знали усталости. Значит, Скорцени боится, что Альпийский редут действительно возникнет из ничего и ему опять придется рисковать жизнью. Какая глупость!..
Несколько немецких солдат, вооруженных короткими итальянскими карабинами, сгоняли в табун лошадей. Они были спокойны. Эти конюхи, одетые в мундиры, гнали табун словно не по опасным альпийским серпантинам, а по зеленым горам Тюрингии, на пастбище.
Что это за кони? Украденные в Италии тосканские рысаки или отобранные у югославских крестьян верные помощники в их тяжелой работе? Роупера не интересовали такие вопросы. Руки его сразу же повернули руль вправо, направили машину прямо в центр табуна. Горное эхо разнесло визг и ржанье, плач гнедых, серых, белых и буланых, которые умирали за человека — покорно, без сопротивления, без попыток защититься.
Пробив кровавую дорогу, изувеченная машина остановилась на краю площадки. Испуганные, бледные солдаты бросились к ней, размахивая карабинами. Из-за руля навстречу им поднялся высокий эсэсовский офицер. Лицо его было залито кровью — своей или конской, кто разберет! Эсэсовец качался на тонких ногах, как пьяный. В руках у него был громадный автоматический пистолет одиннадцатимиллиметрового калибра. Такой пистолет делает в теле человека дырки — хоть кулак просовывай. Солдаты остановились.
— У меня отказал мотор,— хрипло сказал оберштурмбанфюрер.— Отказали тормоза. Мне нужно две лошади. Для меня и для ценного груза государственного значения. Хайль Гитлер!
— Хайль! — вяло ответили солдаты.
Лошади только захрапели, когда к ним приблизился Роупер.
НАРУШЕНИЕ ТРАДИЦИОННОГО НЕЙТРАЛИТЕТА
Вчера Франтишек Сливка нашел в голом черном лесу первый подснежник. Это был обыкновенный подснежник, какие растут по всей. Европе,— зеленая сочная ножка, три белых лепестка, из-под которых выглядывают еще три по-меньше, а посредине желтые, как солнце, тычинки.
Когда Франтишек увидел подснежник, он упал перед ним на колени и заплакал:
— Снеженка, милая снеженка! Ты посылаешь мне привет из далекой Праги. Из-под чешских снегов высоких Татр. Ты улыбаешься мне, бедному бродяге...
А сегодня ночью они переправлялись через неизвестную речку. Старая лодка, которую нашел итальянец, трухлявая и замшелая, крутилась в пенистых водоворотах, трещала, грозила перевернуться.
— Ни холеры не разберешь, где вода, а где земля,— сердито бормотал пан Дулькевич.— И еще взяли с собой кобету! Тоже мне кавалеры!
Поляк был прав, зачем подвергать опасности единственную женщину, которая была с ними, к тому же будущую мать? Может, лучше было бы оставить Дорис на том берегу, попросить у кого-нибудь для нее приюта до конца войны, до их возвращения. Разве не осталось в Германии добрых людей?
Но Дорис не хотела отставать от товарищей ее покойного Гейнца, от людей, что стали теперь ее лучшими друзьями.