Ей так много надо было сказать ему, а сил не было. И она сказала только необходимое:
— Я умираю, Миша... Возьмите ребенка... Умоляю... Дитя... Внизу — Муссолини. Роупер — изменник. Клифтон- Юджин... Он их убил... И меня... Ах, добрый боже!..
Михаил припал к ней, слушал ее шепот, ждал ее слов, но она молчала. Начинались преждевременные роды. Новая жизнь не хотела смириться со смертью, и смерть отступила. Дорис еще жила. Она хотела жить до тех пор, пока не даст миру, земле, небу новую жизнь.
Михаил постелил на камнях шинели — свою и Питто, который прибежал вслед за командиром. Вдвоем с итальянцем они осторожно положили Дорис на шинели. Михаил быстро разрезал на женщине одежду.
— Найдите немедленно капитана Билла,— сказал Михаил.— Пусть привезет врача. И пусть следят за колонной. Чтоб ни один человек не ушел оттуда.
Он зажимал рукой рану Дорис. Он отдал бы сейчас всю свою кровь, только чтобы не чувствовать, как намокает под его ладонью теплая повязка. А женщина стонала тяжело, содрогалась от конвульсий, которые начинались где-то внизу живота.
Капитан Билл появился через несколько минут.
— Что случилось?
— Послали за врачом?
Голос Михаила был хриплый, словно чужой.
— Я приказал привезти,— капитан присел около Дорис.— Удалось вам узнать что-нибудь о колонне?
— Там, кажется, дуче.
— Святой Джованни! Не может быть!..
— Так сказала Дорис.
— Надо немедленно идти вниз и брать Муссолини.
— По-моему, немцы выдадут его сами. Поставьте им требования: они выдают нам дуче, мы пропускаем их в Швейцарию.
— Уже говорили с представителями. Предложили сложить оружие и убираться ко всем чертям.
— И что?
— Теперь они советуются со своим начальством. Не решаются. Думаю, согласятся.
— Они и дуче отдадут. Дуче нужен им как мертвому припарка. Надо его поискать. Мы тоже пойдем. Мало нас теперь. Вот... лежат.
— Кто их убил?
— Ваш радист. Майор Роупер. А в общем это тоже жертвы дуче.
— Заверяю вас, это его последние жертвы. Ну, пожелайте мне...
— От всего сердца.
И снова Михаил остался один с Дорис.
Акушерку нашли сразу. Синьора Грачиоли, которая знала все на свете, владела и этой профессией.
Синьора Грачиоли привычно делала свое дело. Ей приходилось принимать детей от старых и молодых, от здоровых и от умирающих. Она была предусмотрительна и добра, эта итальянская женщина с бледным, бескровным лицом и руками, которые не знали дрожи. Она захватила с собой маленькие, словно кукольные, вещицы, которые сохранялись у нее еще с довоенных времен: пеленки из тонкого белого полотна, кружевные чепчики и розовые распашонки,— и теперь заворачивала в тонкое полотно крохотного человечка, который слабым голоском заявлял о своем появлении на свет. Ласково ворковала:
— Мое хорошенькое, мое ласковое, мое святое! Я знала, что будет девочка и что я одену ее в розовое. Я знала, уйдут от нас проклятый дуче и все тедеско, и снова на моих руках будешь лежать ты! И я буду слушать твой голосок и заворачивать тебя в пеленочки. И пусть твоя жизнь будет такою же мягкой и хорошей, как эти пеленочки, как чепчики и распашоночки, которые приготовила тебе старая Сильвана.
А Дорис умирала. Она так и не увидела своего дитяти, не знала о его появлении на свет, никого не видела и не узнавала.
На земле не стало еще одного человека. А другой человек, которого считали мертвым,— Юджин — вернулся к жизни и закричал.
Покой принадлежал мертвым. Живые требовали забот. Накрыв лицо Дорис, Михаил подбежал к Юджину. Американец хватался за грудь, хотел сорвать с себя одежду, пытался подняться.
— Успокойся, Юджин,— Михаил положил ладонь ему на лоб.— Слышишь, Юджин? Это я, Михаил... Слышишь?
— Он заплатит,— бормотал американец.— Он мне заплатит... заплатит...
— Да, он заплатит. За твои раны, за смерть Клифа и Дори. Он обязательно заплатит,— сказал Скиба.
СУД ИСТОРИИ
В голове колонны все еще шли переговоры эсэсовцев с партизанами. Вдоль колонны сновали эсэсовские офицеры, тихие голоса переговаривались о чем-то.
Марчелло Петаччи тоже суетился. Бегал от машины к машине, прислушивался. Он первый узнал о требовании партизан: немцы должны были сдать оружие и выдать Муссолини с его спутниками, только тогда их пропустят на север. Рано или поздно это должно было произойти. Безопасность Муссолини теперь не интересовала Марчелло. А сам он — испанский консул, неприкосновенное лицо. Он поедет дальше, как только освободится впереди дорога, а все остальное пусть проваливается в тартарары. Кларетту он повезет с собой. Зиту можно будет выбросить из машины.