И это дитя, что шевелится на теплых руках синьоры Грачиоли, еще, наверно, долго будет голодным. Голодным, как Европа сорок пятого года.
Девочка не могла заснуть. Она вскрикивала, нервная лихорадка трясла ее маленькое худенькое тельце. Она кричала и стонала, словно умирая.
Михаил подошел к синьоре Грачиоли, протянул руки. Итальянка наклонила голову. Она верила этим рукам. Сама мать, она хотела, чтобы крепкие мужские руки, что так долго носили оружие, держали теперь и впредь только маленьких детей. И она бережно передала девочку Михаилу. Девочка была маленькая, мягкая и легкая, как бумажный цветок. Михаил наклонился и поцеловал ее в личико, в маленькое, невидимое в темноте личико.
Франтишек Сливка подошел и сел рядом. Сел, опершись плечом о плечо Михаила, молчаливый и торжественный, как все в эту страшную и радостную ночь. Вдруг он запел. Голос у него был тихий, маленький, как и он сам. Но теплый и ласковый, как душа чеха. Франтишек Сливка пел на родном языке. Два голоса были в его песне: грустный — материнский, и суровый, но утешающий — отцовский. Никто не понимал слов. Но и без того все знали, что эта песня над засыпающим немецким ребенком — песня про всех детей мира, над которыми гремят бомбы, отцы и матери которых умирают, оставляя малышей на произвол судьбы. Это была суровая и страшная песня.
Потом песня сломалась где-то посредине и полилась бодро и спокойно. Франтишек пел о том, как простирает сон свои пушистые ковры и как плавают в них дети, словно в теплом море.
— Гаей-гаей,— пел чех.
— Люлю-люли,— вторил ему Михаил.
— Люляй же, люляй,— отзывался из темноты Генрих Дулькевич.
— Нинна-нанна,— покачивался в такт песне Пиппо Бенедетти.
— О, фер додо,— вздыхал француз.
Дитя спало. Ночь дрожала над горами, над озером Комо, над Италией, над всем миром. А завтра настанет день. И пусть он будет полон счастья, любви и радости...
Милый, добрый Франтишек! Ты наконец написал ту песню, о которой мечтал. Правда, хотел ты написать ее для чешских, русских, украинских, польских, английских, американских, французских детей, а петь пришлось над дитятей немецким. Что же! Значит, щедрая у тебя душа, значит, переступил ты межу войны, разъединяющую людей, и увидел за нею тот ясный мир, в котором будут жить наши дети.
Авторизованный перевод с украинского В. Дудинцева
ЕВРОПА — ЗАПАД
ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ
— О-о-эй!
Они проснулись от этого крика все вместе, будто от подземного толчка.
— О-о-эй!
Крик вычертил над горами тревожную параболу. Его траектория была крутая и куцая — не простиралась дальше партизанских тайников. Партизаны заметались в своих при-дорожных укрытиях. Хватались за оружие. Кутались в шинели от предутреннего холода. Парабола крика часового еще колебалась над ними, но они уже вслушивались в иной звук.
Проснулись и горы. Они грохотали железом, полнились стальным клекотом моторов, сотрясались от тяжелых безостановочных ударов металла, их корежило от неимоверного рева, дикий гул выплясывал на узких извилинах шоссе, швыряя на острые ребра придорожных скал куски разодранной тишины.
— Танки! — вскричал Михаил Скиба.— Дьявол меня побери, если это не танки. И мы сейчас узнаем, чьи они: фашистские или союзнические.
Как они могли спать так долго? И почему часовой, бессонный партизанский часовой, не разбудил их раньше? Разве не слышал этого ужасающего грохота? А теперь танки были уже совсем рядом. Казалось: еще один поворот шоссе — и они вырвутся сюда, к реке, и размечут эту кучку людей, не успевших подготовиться к отпору.
Капитан Билл поспешно отдавал приказания. Круглые кулаки «панцерфаустов» угрожающе высунулись из-за камней, нацеливаясь в то место, где должен был появиться первый танк. Партизаны устраивались поближе к шоссе, чтобы пустить в действие гранаты. Пиппо Бенедетти с сожалением посматривал на мощные стволы спиленных позавчера груш, лежащих по обочинам дороги. Загораживать ими шоссе уже не оставалось времени.
И как это они вдруг решили, что война окончилась, что боев больше не будет, что враг уничтожен? Ведь никто толком ничего не знал. Не знали, взят ли Берлин, передвигаются ли еще по широким полям Европы огромные армии или уже остановились на мирный постой? Неизвестно — катят на них теперь вражеские танки или союзнические, столь долго ожидаемые танки хваленого-перехваленного американского генерала Кларка, который вступал своими стальными колоннами в вечный Рим по вечной дороге цезарей — виа Аппиа.