— Равнодушно! — уточнил Попов.— Они говорили о смерти этого великого человека с таким равнодушием, словно речь шла о смерти столетнего эмигранта, всеми позабытого и никому не нужного!
— Все-таки они сожалели о смерти Рузвельта,— не согласился с Поповым Скиба.— Я сам это слышал от многих. А вот что касается нового президента, то уже здесь, кроме равнодушия, я не встречал ничего. Меня даже как-то поразило такое отношение к Трумэну. Ведь он был вице-президентом при Рузвельте.
— Ну и что из этого следует? Во-первых, президент никогда не может выбрать себе заместителя, руководствуясь личным вкусом; кандидатуру навязывают ему партийные боссы. Это раз. А во-вторых, если в Америке иногда и попадаются хорошие президенты, такие, скажем, как Вашингтон, Линкольн или Франклин Рузвельт, то на вице-президентов США никогда не везло. Как правило, это неизвестные, ничем не приметные люди. Ни единой яркой индивидуальности! Ни одного выдающегося ума!
— А не потому ли это, что у них просто нет возможности проявить на этом поприще свои способности, придавленные авторитетом президента?
— Увидите, какие способности проявит Гарри Трумэн, освободившись от опеки Рузвельта. Уверяю вас, что при Рузвельте вы бы не торопились вот так на Рейн, чтобы задержать поток беспомощных людей, которых по непонятной причине везут на запад. Кто мог придумать такую бессмыслицу? Отправлять людей не домой, а как можно дальше от дома. Кому это нужно?
Над рейнским мостом висели толстые колбасы аэростатов воздушной защиты. Низкое облачное небо плотно улеглось на зеленых горах по ту сторону Рейна, будто хотело пресечь дорогу войне, навсегда закрыть путь сюда, к этим берегам. Единственным напоминанием о войне служили здесь эти бессмысленные аэростаты и нескончаемые вереницы военных машин.
Переправившись через мост, машины сразу брали вправо и останавливались неподалеку от двухэтажного кирпичного дома, что некогда служил школой, а теперь должен был стать прибежищем для многих тысяч людей. Зажигательная бомба несколько месяцев тому назад попала в здание школы. Сгорело все, что только способно было гореть. Остались стены. Два этажа изрешеченных стен, кирпичная коробка, внутри которой ощетинилась навстречу людям каменная лестница; она никуда не вела, а просто висела на остатках стальной арматуры, ежесекундно угрожая рухнуть на головы тем, кто искал в этих стенах прибежища.
Машины скучивались на площади перед школой, останавливались на некоторое время, и сразу же оживали их кузова, вернее, то, что находилось в кузовах; люди растекались во все стороны, подобно весенним потокам.
Это были свои, родные лица, родные голоса, знакомые глаза с печатью страдания и огоньком гордости — это были советские люди!
Не спрашивая, Михаил догадывался, кто они и откуда, видел, кто какие дороги прошел, какие муки претерпел. Вот семьи из Псковской и Новгородской областей, вывезенные гитлеровцами на поругание, вывезенные при отступлении, лишь бы только не оставлять на испепеленной земле ни единой души. Это семьи, которые лишь по воле случая спаслись от смерти. Старики и малые дети до сих пор еще не опомнились, до сих пор не сбросили с себя растерянности и страха, который охватил их на этой чужой и враждебной земле.
А вот белорусские партизаны, освобожденные из лагерей уничтожения, из тюрем, где их подстерегала смерть: ведь партизан ждала только смерть, и они это хорошо знали. Лица их, без единой кровинки, были землистого цвета, в глазах застыло удивление: все еще не могли осознать, как удалось им вырваться из когтей смерти.
Бывшие военнопленные, которым посчастливилось бежать из концлагерей, из офицерских шталагов и каторжных команд, прибыли сюда с оружием в руках,— видимо, партизанили на противоположном берегу Рейна, да так бы и партизанили до конца войны, если б не велели ехать сюда, если б союзники не приказали снова превратиться в солдат, хоть и с оружием в руках, хоть и свободных, но все же пленников: приказ заставлял идти только на запад. Правда, его еще можно было как-то обойти и остаться там, где тебя застали американские войска, но ни в коем случае нельзя было повернуть на восток. Только на запад!
И людям, которые всю войну лишены были возможности свободно двигаться, людям, для которых символом, олицетворением свободы служило прежде всего движение, возможность передвигаться, возможность покинуть наконец места своего рабства, приходилось покоряться этому непонятному приказу и тысячами, сотнями тысяч ехать на запад, за Рейн, в смутной надежде на то, что уже оттуда они как-нибудь доберутся домой. Ехали, чтобы только не оставаться в этих ненавистных местах, где они познали рабство.