Михаилу поручено помочь этим людям вернуться домой. Он один станет здесь, возле Бонна, и остановит эти потоки машин, эти людские реки, станет, будто сказочный единоборец, выйдет на состязание со сложной военной машиной, запущенной чьими-то ловкими руками, запущенной не здесь, на берегу Рейна, а в высоких штабах, далеко от фронта, от Германии, возможно далеко от Европы вообще.
Собственно, людские потоки здесь уже и останавливались. Нужно было заботиться о другом — подыскании для них пристанища. Дел еще предстояло непочатый край.
Как только серебристый «мерседес» остановился среди американских «студебеккеров» и как только Михаил вышел из машины, в глаза ему прежде всего бросились не кирпичные развалины бывшей школы и не тесно заставленный машинами клочок размокшей от дождей земли. Первое, что он увидел, были потоки людей, которые буквально выплескивались из машин, но не разливались во все стороны, а устремлялись все к одному месту, ниже школы, к невысоким зеленым деревьям. Там были натянуты две длинные, низкие, провисшие посередине палатки. Люди должны были пройти через эти палатки, точно через какое-то чистилище; кто-то невидимый направлял русло человеческих рек прямо к этим палаткам с обвисшими брезентовыми боками, а уже там, в полутьме, в чревах этих таинственных шалашей, происходил странный процесс расщепления сплошных людских ручейков на отдельные капли...
Подозвав Попова, Михаил подошел к палаткам.
То, что он там увидел, вызвало в нем яростный приступ бешенства.
— Что это такое! — крикнул он.— Попов, вели им тотчас прекратить это паскудство!
Было от чего прийти в бешенство.
У входа в палатку — небольшого четырехугольного отверстия, завешенного куском парусины, стояли двое здоровенных верзил в расстегнутых рубахах, в легких пробочных касках на круглых головах и с неизменной жвачкой во рту. Двигая челюстями, покрикивая что-то неразборчивое, они хватали первого стоящего в колонне и с хохотом вталкивали его в палатку. Чтобы туда попасть, нужно было хорошенько наклониться, чуть ли не на коленях вползать внутрь, а те двое подгоняли, подталкивали, грубо, небрежно, цинично, будто дело имели не с людьми, а со скотом. Хватали без разбора — стариков, детей, женщин, молодых девушек, хватали с той же пренебрежительной миной, брезгливо и презрительно скалили зубы, не переставая жевать, лихо расправляли грудь. Вояки!
А внутри палаток творилось нечто невообразимое! Люди сразу попадали там в руки мускулистых солдат с лоснящимися лицами. Если снаружи казалось, что это вход в некое своеобразное чистилище, то здесь было полное впечатление мифического пекла. Солдаты ошалело скакали по палатке, бесновались, стервенели, они выглядели как молодые, озорные черти. Цепко хватая очередную жертву, они сильными руками расстегивали жалкую одежду, а если расстегивать было нечего, просто разрывали ее и, стараясь не пропустить ни единой складки, ни единого отверстия в одежде, сыпали на человека беловато-желтый вонючий порошок из больших шприцев, напоминающих садовые опрыскиватели или автомобильные насосы. Воздух в палатках был насыщен этим порошком. Удивительно, как сами солдаты могли дышать здесь столько времени, в этом аду. Однако они не только выдерживали, но и ерничали, безобразничали, словно с цепи сорвались; ловили в свои железные лапы полубессознательных, растерянных людей и сыпали, сыпали на них целые облака порошка, норовя насыпать его мужчинам в штаны, а женщинам — под юбки и за пазуху, ревели от восторга, если это им удавалось, топали ногами, не переставая хохотать.
Попадающие в палатку, все без исключения, становились немедленно их жертвами. Никому не было пощады.
Не разбираясь, солдаты накинулись было и на Михаила, но тут вперед бросился Попов, закричал что-то, ткнул одному из «дезинфекторов» прямо в лицо тяжелый парабеллум — и американцы отступили.
— Вон из палатки! — приказал Попов.
Пожимая плечами, прихватив шприцы с порошком, солдаты вылезли наружу. У входа они остановились и недоуменно уставились на Скибу и Попова.
— Кто здесь старший? — спросил через Попова Михаил.
Старшего не оказалось. Он «запустил» эту машину, а сам куда-то ушел. Во второй палатке тоже не знали, где он. «Обкуривание» прекратили и послали на розыски лейтенанта, который вершил всеми этими делами. Пришел он не сразу. Это был молодой американец с холеным лицом и ухоженными, явно незнакомыми с черной работой руками.
— Что здесь? — спросил он ломким петушиным голосом.
Скиба назвался, показал удостоверение, под которым стояли подписи советского и американского генералов, ответственных за репатриацию.