Ночь была теплая, хотя все дни перед этим неустанно шли дожди и влажный воздух все еще нависал с гор тяжелой массой. Его дыхание не долетало до каменного нутра большого города. Город дышал теплом нагретого за день камня, уютом жилищ, покоем, принесенным людям примирением. Пиппо медленно вышагивал взад и вперед, площадь была пустынна, улицы в эти поздние часы тоже были пустынны, на них господствовали тишина и прохлада. Никто не мог незамеченным пробраться через густые заслоны военных патрулей. Тепло было в Милане в ту ночь, тепло и уютно было Пиппо Бенедетти на площади Лорето, надежно защищенной от горных ветров высокими домами, а от врагов — неусыпными патрулями. Пиппо ходил и ходил, не обращая внимания на повешенных, привыкнув за войну не обращать на мертвецов внимания, привыкнув не бояться их, а только сожалеть, когда погибали друзья, и ненавидеть трупы врагов. Эти два мертвых тела он ненавидел и поэтому был равнодушен и спокоен, и даже посвистывал, шагая.
Когда из боковой улицы выползла на площадь грузовая машина, огромная, черная, с потушенными фарами, Пиппо не успел ничего сообразить. Сначала он просто был ошарашен. Ни одна живая душа не могла просочиться сквозь густое плетение патрулей, а тут вдруг ползла на него призрачно-громадная машина, до того широкая, что казалось, она цепляется боками за дома.
— Стой! — крикнул Пиппо навстречу машине, по-прежнему ничего не соображая, еще не опомнившись, крикнул машинально, по привычке, выработанной за много месяцев партизанской настороженности и недоверия ко всему незнакомому и неожиданному.
— Стой! — повторил он уже более сознательно, видя, что машина ползет, не убыстряя хода, почти бесшумно, без огней, ползет прямо к виселице, на которой болтались ненавистные мертвецы.
Тогда Пиппо сорвал с плеча автомат и выпустил из него длинную очередь. Когда стрелял, не видел ни машины, ни виселицы, ни домов, высившихся на противоположной стороне улицы,— видел только короткие, острые язычки пламени, вылетавшего из автомата, вылетавшего, казалось, прямо из его рук. Радовался, что огонь вылетает из рук, не обжигая пальцев, и в то же время был счастлив, как маленький ребенок, что так легко удается разодрать ночную мглу острия-ми пламени, вычерчивать в этой мгле ломаную огненную линию отчуждения, которой преодолеть не может ни один враг.
— Назад! — крикнул Пиппо, оборвав стрельбу.— Прочь отсюда!
Кто-то вывалился из машины, закричал что-то злым голосом, но Бенедетти ничего не понял, потому что тот кричал не по-итальянски и не по-немецки. Очевидно — на английском языке. Да в конце концов, что ему за дело до этого!
— Убирайтесь вон! — снова приказал Пиппо и хлестнул из автомата прямо в эту темную фигуру.
— Болван! — уже по-итальянски выругались со стороны машины.— Идиот!
Снова полетели навстречу его пулям английские слова, но он не желал ничего слушать, а разбрасывал веселые огоньки, выпрыгивающие из его ладоней и вычерчивающие в воздухе ту линию, которую никому еще не удалось переступить: «Тра-та-та-та!»
Все-таки он был добр. Твердый, непоколебимый, как учили его товарищи партизаны, но добрый. Целился прямо в машину, но не хотел попасть в нее ни одной пулей.
Машина не могла свернуть в ту улицу, по которой приехала. Она торопилась, спасаясь от пуль Пиппо,— и потому поползла в другую сторону и уже не казалась такой огромной, как несколько минут назад, а чернота ее выглядела просто нелепой рядом с бело-желтыми огоньками, вылетавшими из автомата.
Когда подбежали встревоженные стрельбой партизаны, он уже снова как ни в чем не бывало спокойно похаживал по площади. Взад и вперед, взад и вперед, и было ему тепло даже в одиночестве.
— Почему ты не задержал машину? — строго спросил командир, услышав о неизвестных.
— А на кой она мне? — ответил Пиппо.— Я их прогнал, разве этого не достаточно?
— Надо было обязательно задержать,— недовольно заметил командир.
— Ты и отца родного готов задержать, появись он только на этой площади!
— Моего отца уже никто и ничто не задержит. Его повесили фашисты за помощь партизанам, — сказал командир.— Ступай отдохни, я покараулю за тебя. Тут дело нечистое, я сам...
Могли ли они предположить тогда, что за трупом Муссолини охотятся американцы?
Какие-то чиновники из американской Службы регистрации могил, узнав, что тело дуче висит на площади Лорето, решили выкрасть его и привезти в Америку. Ведь в американских могилах похоронено так мало знаменитых людей! Чиновники из Службы регистрации могил не заботились о доставке в Штаты убитых американцев: это было слишком дорого. Но они сразу смекнули, что на трупе Муссолини можно здорово подработать, ибо таких знаменитых покойников в американских могилах почти не встречается. Америка существует всего-навсего каких-нибудь пять поколений, в то время как Европа — триста. Европа обладает избытком знаменитых покойников — в Америке их не хватает. Чиновники из Службы регистрации могил уже давно точили зубы на труп Гитлера, когда же им попался повешенный Муссолини, соблазн был слишком велик, и они решили покамест удовольствоваться телом дуче.