Возможно, история эта принадлежит к самым мрачным анекдотам тех времен, но Пиппо Бенедетти пришлось играть роль именно в этом анекдоте.
Он не мог понять, что кричал ему невидимый во тьме человек в ту ночь, а если бы понял, то расхохотался б ему прямо в нос, как любил говорить пан Дулькевич, и единственное, что сделал бы тогда,— более точно прицелился бы из своего автомата.
Чиновники Службы регистрации могил вынуждены были ретироваться, посылая проклятья по адресу Пиппо Бенедетти, в то же время искренне удивляясь, что нашелся дурень, который отказался от столь легкого заработка.
День спустя Пиппо разыскал римский журналист из коммунистической газеты «Унита».
— Меня зовут Флавио,— отрекомендовался он довольно мрачным голосом, словно был в претензии на эту извечную процедуру — представления друг другу, носившую обязательный характер.— Меня зовут Флавио, а тебя, я уже знаю,— Пиппо. Ты партизан. Я тоже немного партизан, но больше газетчик, и ты должен рассказать мне, что произошло с тобой позапрошлой ночью на площади Лорето.
— Ехала какая-то машина, и я стрелял,— сказал Пиппо.
— Вот это здорово!—засмеялся Флавио.— Так мы с тобой заедем не дальше, чем та машина, и наша газета, если ее корреспонденты станут посылать такие материалы, как ты мне здесь излагаешь, вынуждена будет прекратить свое существование ровно через два дня. Рассказывай все с самого начала.
Пиппо смотрел на сидящего напротив Флавио. Это был не человек, а гора... Огромный, весь заросший черными вьющимися волосами. Волосы наползали на него отовсюду: из-под манжет рубашки, из расстегнутого воротничка, вылезали даже из ушей. Волосатый, черный и сердитый, он подавлял Пиппо своим видом. Кончилось тем, что Пиппо совсем смутился и не мог извлечь из себя ни единого слова.
— Я просто ничего не знаю,— сказал он наконец.— Разве это такая уж важная штука ваша газета, чтобы я непременно рассказывал?
— Послушай! —прикрикнул на него Флавио.— Чтобы человек существовал, ему необходима пища, одежда, жилище и газета. Каждый гражданин нашего государства должен получать свой ежедневный рацион для души, свою порцию новостей и иллюзий...
— По-моему, я никогда не читал газет...— робко признался Пиппо.
— Это меня совершенно не удивляет. Солдаты и студенты большей частью газет не читают. Они заботятся прежде всего о собственной молодости, а не о мире, в котором живут, поэтому газеты их не интересуют. Но ведь ты своей жизнью утверждал то, о чем мы пишем в своей газете. Мне сказали, что ты прошел всю Европу. Это правда?
— Да.
— Что видел все ужасы Европы?
— О, если б знала моя мама, она б умерла!
— Угу,— согласился Флавио.— Ты не с юга? Не из Неаполя?
— Я из Генуи. Собственно, не из самой Генуи, а из Пельи, это неподалеку. Вернее, даже не из Пельи, а с окраины Пельи. Наш городок состоит из одной-единственной улицы, как бы выдолбленной в скале над морем. Одна уличка и над ней — монастырь.
— Это неважно. Все мы любим своих матерей, генуэзцы, неаполитанцы, сицилийцы. Твоя мать знает, что ты жив?
— Нет. И я не знаю, жива ли она.
— Матери никогда не бывают для нас мертвы: они живы, пока живем мы. Ты писал своей матери?
— Нет. Я только молился ей.
— Теперь ты наконец напишешь ей письмо?
— Да, но...
— Ни звука! Вот бумага, ручка... Я не выпущу тебя из этой комнаты, пока ты не напишешь своей матери. Что это за сын, который умеет только молиться? Неужели ты еще не убедился, что даже пули из твоего автомата летят дальше, чем молитва? Садись и пиши!
«Мама!
Если б ты только знала!..
Флавио не велел писать о себе. Да и был ли этот Флавио? А вдруг это добрый дух, сматериализовавшийся на время в этом могучем теле, в этих буйных черных кудрях, в этом оглушительно громком голосе?»
Но ведь реально существовала коммунистическая газета «Унита», которая в сотнях тысяч экземпляров печаталась в Риме на виа деи Таурини и расходилась по всей Италии, да и по всему миру. Газета существовала, и в ней печатались письма партизана Пиппо Бенедетти, письма к матери, нежные, человечно-нежные и вдумчивые письма, ласковые и чуть наивные, как душа у Пиппо, и никто б не поверил, что это он, внешне суровый Флавио, заставил Пиппо написать эти письма. Никто, зная Флавио, ни за что б не поверил в его нежную душу. Верили в нее только его товарищи в Риме на виа деи Таурини.