— И мы будем есть шашлык и вспоминать голодные месяцы наших скитаний.
— Вспомнить есть что.
— А пока — давай выпьем. Возьмите стопку, господин Кауль. Сидеть вместе с нами и не пить — это все равно что сидеть в церкви и не молиться. Ну, где же твой шашлык, Михаил?
— Сейчас, сейчас...
И действительно, стеклянные двери раздвинулись, но вместо шашлыка перед ними предстала молодцеватая фигура незнакомого офицера.
Защитного цвета фуражка с четырехугольным жестким козырьком и белым орлом над ним, мундир из толстого-претолстого сукна, бронзовые пуговицы, галифе, лакированные сапоги с высоченными, по колено, голенищами, френч, перетянутый ремнями, большущий пистолет, болтающийся на животе. Усы. И не какой-нибудь там помазок под носом, а настоящие, лихо закрученные кверху усы, спесиво надутые щеки, крепко сжатые губы... Только очки в толстой черепаховой оправе несколько портили воинственный вид офицера и сбили с толку и Михаила, и Юджина, хотя через мгновение они оба вскочили со своих мест.
— Пан Дулькевич!
— А вы думали! Я, я, герои воевать пальцем в сапоге! — сказал майор Войска Польского, протирая одной рукой вспотевшие очки, а другой обнимая друзей.— Я, майор Дулькевич, прошу панство, пся кошчь, до ясной Анельки, фура бочек с горилкой!
— Как вы добрались до нас, пан Дулькевич? — спросил Михаил, когда улеглась радость свидания и они сели за стол выпить за новую встречу.
— Поглядите в окно, и вы увидите мой лимузин с красно-белым флажком. Я теперь амбасадор. Прибыл из самого Лондона! Панство не слыхало про пана Арцишевского? А про пана Миколайчика? Про того понурого фацета со сви-нячими глазками ничего не слыхали? Но ко всем дьяблам! Не буду же я рассказывать вам первый. Я таки майор, а вы оба только лейтенанты, но... пан...
— Пан Кауль,— подсказал Юджин.— Мой помощник. Он немец. Штатский. К сожалению — инвалид. Слепой.
— Сочувствую,— Дулькевич поклонился слепому.— Но как вам нравится? Эти шмаркачи считали, что пан Дулькевич тоже слепой. Что он не найдет их в Европе! Что они спрячутся от него! До ясной холеры! Я нахожу хороших людей, как собачка трюфеля! Ну, добже! Почему вы, пан Скиба, накачиваете нас одним только коньяком? Если у вас нет трюфелей или польского бигоса, то, может, у вас найдется шматок какой-нибудь паршивой буженины?
— Сейчас закусим кавказским шашлыком,— сказал Юджин.
— Думали ли мы тогда о такой роскоши? — Пан Дулькевич даже руками всплеснул.— Коньяк десятилетней давности и кавказский шашлык! То вам не фарамушки!
Принесли шашлык. Это вызвало новую волну восхищения у пана Дулькевича. Он снял очки. Купил их в Лондоне,— глаза уже не те... Конечно, очки не очень подходят к майорскому мундиру, конфедератке и сапогам с высокими голенищами. Но он надеялся вскоре сменить этот мундир на штатский костюм. Жилет, белый или гранатовый, маринерка из мягкого джерси, выутюженные брюки, манжеты, как тогда, у синьоры Грачиоли... Очки придают ему вид дипломата, даже министра, на худой конец. Но сейчас они немного мешали. Особенно слушать... и пить коньяк. И есть вкусный шашлык.
Первым начал рассказывать Скиба. О Риме, о Париже, о боннской переправе и ДДТ, об Аденауэре, о ребенке Дорис, которого он наконец довез сюда и устроил у хорошей женщины. Какая жалость, что они собрались так поздно. Скоро ему уже ехать домой. Как только закончит отправку своих людей, как только добьется, чтобы поставили памятники на могилах павших бойцов — и домой, домой, домой! Ждет не дождется этой минуты. Приглашает их к себе на Украину. На Днепр...
У Юджина было много чего рассказать о Сицилии. Его, сына фермера, прежде всего приводила в восторг чужая природа с ее чудесами и неожиданностями. О службе своей он умолчал. То, что не подлежит разглашению,— нечего об этом и говорить. Сказал, что работает здесь в Military Government. Ничего интересного. Тоже рвется в Штаты. Война окончена, зачем терять драгоценное время и торчать в этой сумасбродной Европе!
Пан Дулькевич пережил целую одиссею. Италия — Лондон— Рейн были только узлами в запутанной сети его скитаний за эти несколько месяцев. В Италии он попал к андерсовцам: как каждый поляк, очутившийся там. Попал к андерсовцам, героям Монте-Кассино, и... увидел, что это за армия! Кой черт! Андерсовцы гонялись за итальянскими девушками; они все вдруг забыли о том, что на свете где-то есть белокурые польки. А еще сдирали со стен объявления и призывы коммунистов-гарибальдийцев. Там были американцы, были новозеландцы, канадцы, но никто так не бегал за длинноногими итальянскими синьоритами и никто не накидывался так на каждое слово, написанное партизанами или гарибальдийцами-коммунистами. Был ли пан Дулькевич когда-нибудь коммунистом? Он вообще никем не был, кроме как коммерсантом. Но коммерсанты привыкли уважать своих коллег, так же как и своих коллег-противников. Кроме того, он насмотрелся, как работали гарибальдийцы. Они очистили половину Италии от бошей, и андерсовцам нечего было и соваться на ту половину, для них там работы не было. Срывать листовки со стен? В чужой стране? Пойти внаймы? Фе! Пан Дулькевич добрался до штаба и напустил там пыли в глаза, заявил, что он посол лондонского правительства и требует перебросить его если не в Польшу, то хотя бы в Лондон. Они запросили Лондон, кажется чуть ли не самого пана Миколайчика. И только тогда посадили на самолет в Риме, на аэродроме Чампино.