Однако Бенито Муссолини был дуче, а дуче все позволено.
Донья Ракела, законная жена Муссолини, получила пенсию и повеление не показываться дуче на глаза, а Кларетта Петаччи стала итальянской Евой Браун.
Семья Петаччи могла гордиться своим положением. Мариан, самоуверенность которой была на уровне ее бездарности, решила переменить свою плебейскую фамилию на аристократическую. О ее желании сразу же оповестили газеты. Не было спасения от женихов, богатых, сановных, влиятельных, красивых, старых и молодых. Мариан теперь называлась уже не Петаччи, а Мария де сан Серволо.
Их брат — недоносок Марчелло, которому когда-то мама Петаччи шила сорочки из старых платьев Кларетты и Мариан, — теперь имел возможность менять наряды по десять раз в день. У него появился собственный автомобиль. Его ласки искали знатные дамы.
Швенд заманил этого хлюста с бачками испанского тореро в замок. Он долго накачивал его «мартелем». А когда Марчелло основательно опьянел, Швенд вывел его в курительную комнату, посадил в кресло и сказал:
— Сеньор Петаччи, о вас ходят недобрые слухи,
— А именно? — встрепенулся Марчелло.
— Говорят, будто вы спекулируете золотом.
— Кто мог сказать такую глупость?
— Спрашиваете не вы меня — спрашиваю я.
— Позвольте поинтересоваться, кто вы такой? — запальчиво выкрикнул молодой Петаччи.
— Кроме того, что я доктор Вендинг, я еще и оберштурмбанфюрер СС, начальник специального отделения гестапо в Италии. Вы слышали что-нибудь о гестапо?
— Гестапо не имеет никакого отношения к Итальянской социальной республике!
— Глубоко ошибаетесь. Хотите, я прикажу вас арестовать за экономическую диверсию против Италии и Германии, а к утру буду иметь в руках согласие Муссолини на ваш расстрел?
— Дуче этого никогда не сделает.
— Почему вы так думаете?
— Ему не позволит сделать это Кларетта, моя сестра.
Швенд опустил пальцы в нагрудный карман фрака и достал оттуда сложенный вчетверо лист твердой желтоватой бумаги.
— Читайте.
Буквы запрыгали в глазах у Петаччи. Он смотрел на бумагу и не верил. Его смуглое лицо стало белым, как мука.
У него в руках был рескрипт дуче о его, Марчелло Петаччи, расстреле! Приказ, подписанный Муссолини, со всеми печатями и на официальном бланке.
— Святой Доминик, — еле двигая помертвевшими губами, прошептал Марчелло, — помилуй и спаси меня!
— Что вы скажете теперь? — спросил Швенд, беря бумагу из безвольных рук Марчелло.
Петаччи молчал.
— Вы убедились, что гестапо всемогуще?
Итальянец только всхлипывал.
— Наше могущество простирается даже дальше, чем вы думаете, — продолжал Швенд спокойно и разорвал рескрипт, подписанный Муссолини. Сначала он разорвал надвое, потом начетверо, после этого порвал на мелкие кусочки, сложил их в большую хрустальную пепельницу и зажег маленький костер.
Марчелло, не отрывая взгляда, следил, как горит в прозрачной граненой пепельнице его смерть. Его собственная смерть!
— Такое зрелище приходится наблюдать не часто, а? — словно угадывая его мысли, усмехнулся Швенд.
Лицо Марчелло покрылось красными пятнами. Он возвращался к жизни медленно и неуверенно. Он еще не знал, дарована ли ему жизнь. Страшная бумага, порванная на части, пылала перед его глазами, но не появится ли из черного кармана гестаповца еще более ужасная?
Петаччи рос в государстве, где законы существовали только для того, чтобы имеющие власть ими пренебрегали, а справедливость была заменена произволом. В государстве, где рядовые граждане ежедневно, ежечасно чувствовали, что значит быть битыми без возможности реванша. В государстве, где таланты и заслуги вызывали подозрения и быстрый, беспощадный гнев Муссолини.
Марчелло давно уже сделал для себя вывод, что лучше всего быть безвестным, когда вокруг неистовствует террор. Он никогда не совался туда, где бывала Кларетта, он боялся изысканного общества, поддерживая связи со спекулянтами, менялами с пьяцца Колонна, месяцами пропадал в подозрительных вертепах. Марчелло знал, что даже у невинности нет спасенья, а он ведь был виновен. Он спекулировал краденым золотом, он использовал свою фамилию, как кредитный билет, как дойную корову.
Неужели так неожиданно наступила расплата?
Швенд не спешил. Если человеку случилось умереть, а потом воскреснуть, надо дать ему время почувствовать всю радость воскрешения. На языке коммерсантов это называлось набить цену.