Сначала он отказался верить в то, что она могла иметь в то же время других любовников, кроме него. «Можете проверить», — бросил ему с презрением начальник службы персонала во время их краткой встречи, после которой Дантесу было отказано в разрешении на брак. Он проверил: это было несложно. Она находилась на содержании у одного банкира из Дюссельдорфа, и, что было уж совсем недоступно пониманию, но что объясняли тем, что ее шантажировали фактом какой-то неясной сделки, заключенной в прошлом, Мальвина являлась также любовницей какого-то более чем сомнительного типа, целителя, психоаналитика без образования, астролога и известного в обществе мошенника в одном лице по имени Джулио Амадео Нитрати.
От всего этого Дантес впал в такую растерянность, что на протяжении многих дней вообще был не в состоянии что-либо чувствовать. Прикоснись к его руке каленым железом, он и то не отреагировал бы. Он продолжал машинально двигаться, присутствовал на собраниях, записывал замечания: отлаженный механизм продолжал функционировать, но то были действия автомата.
XXXII
Молодой человек все еще находился в этом состоянии шока, когда как-то вечером, в Межсоюзническом клубе, куда он пришел спокойно почитать газеты у камина, он, подняв глаза, увидел некоего господина, который смотрел на него со странной ухмылкой. К нему почти сразу же подошел привратник, которого по долгу службы сильно интересовало, в каком качестве — члена клуба или гостя — он тут находился.
— Меня пригласил господин Дантес, — сказал тот с сильным итальянским акцентом. — Я хотел бы, чтобы нам не мешали.
Привратник взглянул на Дантеса, который замешкался, не зная, что ответить, что позволило незваному гостю упрочить свои позиции.
— Вот видите, — сказал он, и привратник вынужден был удалиться.
Незнакомец, худощавый, лет сорока, элегантно одетый, с лицом, черты которого и взгляд были не лишены той утонченности, что свидетельствует об изворотливости и подвижности ума; и тем не менее Дантес почти сразу же заметил некий изъян в, казалось бы, совершенной безупречности. Ноздри этого чувствительного носа с горбинкой напоминали в своем трепещущем размахе крылья хищных птиц и выдавали пристрастие к кокаину, глаза были затянуты поволокой какого-то нездорового масляного блеска; волосы, зачесанные назад, легли как два вороньих крыла; улыбка могла бы показаться проницательной, не будь она такой жесткой. Он почему-то без конца трогал пуговицы на своих манжетах, будто проверяя, на месте ли они, а его платочек синего шелка в красный горошек, выпиравший из верхнего кармана, еще более усиливал — хотя Дантес и не смог бы сказать почему — то впечатление вульгарности, которое портило весь внешний вид, претендующий, по всей вероятности, на элегантность.
— Извиняюсь, что побеспокоил, уважаемый, — сказал он. — Я явился сюда исключительно из опасения за ваш слишком юный возраст. Таланты, которыми боги столь щедро наградили вас, и будущее, которое открывается перед вами…
— Чего вы от меня хотите? — сухо оборвал его Дантес.
Незнакомец вытащил из кармана жилета свою визитную карточку и протянул ее Дантесу. Тот прочитал…
— Нитрати, — подтвердил незнакомец. — Джулио Амадео Нитрата. Может, вы слышали обо мне от нашей общей знакомой, баронессы фон Лейден?
Молодой человек поднял на него глаза, вложив в этот взгляд все то спокойствие, которому он старался научиться, вращаясь в мире дипломатии.
— Нет, — сказал он и бросил визитку в огонь.
Улыбка синьора стала еще более жесткой.
— Кажется, вы не помните этого, но мы с вами не раз пересекались в галерее господина де Сен-Жермена, хотя нас так и не представили друг другу… Нет, он, конечно, не имеет никакого отношения к своему знаменитому однофамильцу восемнадцатого века, хотя месье заявляет, что это его родственник… Ну да ладно.