Военная наука справляет в некотором смысле свой пир: никогда во всей человеческой истории не имела она перед собою такого широкого поля наблюдений и экспериментов, как теперь. Но зато сколько дорогих ей предрассудков рассыпается прахом!
Военное искусство является в одном отношении крайне революционным фактором истории, в другом – крайне консервативным. Последний довод исторических государств – материальная сила, и в столкновениях военных аппаратов обнаруживается мера технического, социального и политического развития наций. Оттого по каналам милитаризма и проникают прежде всего в отсталые государства новые приемы, методы и идеи. Но, с другой стороны, военные идеи и принципы облекаются в крайне тяжеловесную и дорого стоящую броню. Они материализуются в виде ружей, пушек, броненосцев, крепостей, а эти внушительные предметы не так-то легко поддаются критике чистого разума: нужно новое огненное испытание войны, чтобы пришедший в негодность военный принцип был удален на покой вместе со своим материальным воплощением.
Наиболее решительно и открыто нынешняя война поставила вопрос о судьбе крепостей. Под крепостью люди привыкли понимать что-то очень «крепкое». Между тем оказалось, что крепости, воздвигавшиеся и укреплявшиеся годами и десятилетиями, рушатся, как голубятни, в течение нескольких дней или просто покидаются гарнизоном, как опасные ловушки. Сперва мы наблюдали это в Бельгии и северной Франции, затем в Польше и в западной России. "Люди быстро привыкают ко всему, – писал «Journal de Geneve»,[219] – в том числе и к падению крепостей".
Вместе с крепостями падала вера в них. И хотя новая теоретическая оценка крепостей не совсем одинакова в странах, которые теряют, и в странах, которые овладевают ими, тем не менее можно сказать, что теоретическое разжалование постоянных укреплений совершалось в течение этого года по всей линии. «Банкротство крепости» еще не удостоверено, правда, официальной военной наукой, но популярные военные писатели, – например, сенатор Шарль Эмбер, кандидат в заместители Мильерана,[220] – уже провозгласили его, газеты подхватили, публика быстро усвоила или, по выражению женевского издания, «привыкла» к нему.
Но дело зашло дальше: слишком категорически обобщенная мысль о несостоятельности нагромождений камня и бетона для целей современной войны начинает уже встречать оппозицию, и не только со стороны упрямых стародумов. Полковник Готье посвятил этому вопросу небольшую, но содержательную статью в последней книжке «Revue Hebdomadaire».[221]
Принцип крепости вытекает из потребности, совершенно очевидной, противопоставить в известных местах, через которые вынужден пройти неприятель, как можно больше препятствий к его передвижению (Страсбург, Туль, Брест-Литовск, Перемышль) или как можно дольше охранять от ударов главную массу собственной армии в процессе ее концентрации (Льеж, Намюр). Вытекающий из этой элементарной необходимости принцип особо укрепленных постоянных позиций не может обанкротиться, ибо он вытекает из самой «природы вещей» в военном столкновении масс. Иное дело техническое разрешение задачи. Та система постоянных укреплений, которая была господствующей до сих пор, несомненно капитулировала раз и навсегда, и возрождения ей нет. Дуэль тяжелой пушки и бетона закончилась полной победой пушки. Специалисты, которые занимались за последнее десятилетие взрывчатыми веществами, предчувствовали этот финал, но рутина была слишком могущественна, и государства продолжали ограждать себя высокими валами и фортами, подготовляя узловые пункты для концентрированного действия тяжелой неприятельской артиллерии. Судьбу этих укреплений мы наблюдали в Бельгии и в северной Франции. Но там же мы видим своеобразные укрепления позиции – траншеи, которые держатся с обеих сторон в течение года.
Говорят, что траншея ликвидировала крепость. В каком смысле? Если дело касается господствовавшей системы фортификации, признает Готье, то на этот счет двух мнений нет: она ликвидирована. Но ведь, с другой стороны, именно траншея с неожиданной силой обнаружила значение укрепленных позиций. Все операции на французском фронте имеют характер крепостной или осадной войны. Можно, правда, сказать, что траншея, как метод импровизированных, подвижных укреплений, ликвидировала постоянные укрепления. Но такое утверждение было бы поспешным. Ведь тот же самый французский фронт красноречиво говорит нам, что, даже будучи импровизированной, траншея не обязательно является «подвижной»: она в течение целого года может удерживать дальнейшее движение неприятельской армии в глубь страны. Здесь перед нами такая система укреплений, которая не спасовала перед тяжелой артиллерией. Не напрашивается ли сама собою мысль, что именно эта система должна быть положена в основу постоянных укреплений – с теми же самыми целями, каким служили ныне теоретически разжалованные крепости.