Не расставаясь с благоденствием своих граждан, Франция тоже начала плавание в евроморе. «Король умер! Да здравствует король!» Чтобы монарх не перестал быть гарантом и не обижал своих граждан, французы разработали специальные меры по борьбе с теми, кто надеялся ловить рыбку в мутной водичке еврообмена. Даже подготовили для этого особых чиновников — наблюдателей за адекватным состоянием рынка до и после реформы. Третья республика решила во всем играть роль первой скрипки Европы.
У Германии голова не болела о благосостоянии честных граждан. Обмен пустили на самотек. Может, специально? Воспользовались этим — как могло быть иначе? — граждане нечестные. Мошенники.
С Нового года до марта в Берлине старые и новые деньги ходили параллельно. Потом реформа была завершена. Привычные марки разрезали на узкие бумажные ленточки, пустили в переработку, как пластиковые бутылки. Эйфория кончилась, начались слезы. В декабре цены на все чуть-чуть подросли. Политики обещали: никаких убытков у народа не будет — обычная инфляция на два-три процента в год, и только. Выяснилось — шиш!
Статистики надрывались: одни писали, что переход на евро вызвал повышение цен на двадцать пять процентов, другие — на сорок, третьи — на пятнадцать. Были сообщения, что в пять или шесть раз. Воочию стало ясно: цифры зависят от заказчиков.
В среднем бриллианты и овощи подорожали на двадцать процентов: стоимость бриллиантов не изменилась, овощи стали тяжелее вдвое. Один и тот же кусок колбасы предлагалось есть в два раза дольше. Цены сохранились, изменились этикетки: раньше рядом с цифрами виднелись марки, теперь — евро. Как при Хрущеве, когда пучок петрушки до и после реформы стоил рубль. Продавцы обуви на старые ярлыки наклеивали новые, не скрывая рост цен. Каждый химичил по-своему, пытался урвать от жизни, что мог. Желание обокрасть достигло такой силы, что люди перестали его стыдиться. В воздухе повис запах денег.
Сразу после отъезда Дмитрия к Эле пришел приятель. Внимательно все обследовал, вытащил из телефонной трубки жучка. Видеокамеры не нашел. Дмитрий оказался прав: за Элей присматривали. Было непонятно, чьих это рук дело. Может, наследие прежних жильцов? Тогда как догадались Пивоваровы? Значит, какую-то информацию сливали на них? Эля стала осторожней в разговорах по телефону. Прокручивала вечерами в голове все, что происходило днем. Не случилось ли чего подозрительного? Круг общения был так мал, что его без труда можно было подвергнуть таможенному досмотру. «Работа, две-три подруги… Свихнуться, если не доверять им. Значит, Вадим?» — снова услужливо подсказал внутренний голос.
Шеф, Вадим Земан, по-прежнему интересовался судьбой Алекса, все время совал нос в Элину жизнь. Поначалу она была благодарна, видела в этом сочувствие. Теперь заподозрила неладное. Какое ему, в конце концов, дело до ее любовных историй? Чем больше он спрашивал, тем надежнее она затаивалась. Привирала, чтобы сходило за чистую монету. Игра начала забавлять. «Главное, чтобы не понял, что я слежу за ним». Как в песне: «Оглянулась она, чтобы посмотреть, не оглянулся ли я, чтобы посмотреть, не оглянулась ли она».
Вадим не отставал. Все время крутился возле письменного стола. Регулярно платил «чаевые» — так называла Эля свои гонорары.
Особенно Вадим замучил Элю в январе. Говорил, что материал о евро поднимет тираж газеты. Из того, что готовила Эля, делал маленькие заметки со слоганом: «Нас постоянно пытаются обдурить».
Данные Берлинского статистического ведомства Эля листала как детектив. Оказывается, больше половины жителей не могли финансировать существование из собственных средств. Каждый седьмой ребенок рос в нищете… Эля была ошарашена. До этого она видела город с другой стороны: чистые улицы, «мерседесы», множество театров, шикарная публика на вечернем Кудамме.
Теперь из окон промозглых квартир возле электричек и грязных пустырей смотрели на нее глаза нищеты и бесправия. Беднейшим не помогали подняться. Наоборот, настойчиво подталкивали к пропасти. Проводя новые реформы, первым делом сокращали деньги на приюты для престарелых, социальную помощь, больницы и прочие нужды населения, обнищавшего после объединения двух Германий. Средний доход столичного жителя оказался на пятьсот евро меньше, чем в остальной Германии, безработица доползла до официальной цифры в пятнадцать процентов.
Скрыть рост обнищания и безработицы не удавалось. Затыкая дыры падающей в кризис экономики Штатов, Германия все сильнее втягивалась в депрессию. Больничным кассам нечем стало оплачивать расходы по лечению. Они подняли ставки страховых взносов. Не вздрогнув, домовладельцы рванули вверх квартплату. Торговцы повысили цены. Малоимущим оставили единственный способ выжить — химичить.