Главное — когда зацветают магнолии. Неделю назад это были деревья, утыканные голыми ветками, без листьев. Потом кое-где загорелись огромные бутоны. Пара дней — и уже все дерево пылает, будто от электрической подсветки, розовым пламенем.
Только в середине апреля оживают большие деревья: сначала березы и клены, потом липы и вязы, на Первомай — платаны. Их и зелеными поначалу не назовешь, как неоперившиеся бледно-желтые птенчики, выползают клейкие листики. Редкие, одинокие, светятся на солнце. Дерево кажется застывшим в ожидании пробуждения. Улица, призрачная в сумерках, боится нарушить его покой. Зелень набирает силу, листики и травинки расправляются в полный рост. Щебечут, забывая о себе, пичуги. Зацветает сирень. Просыпаются липы. Открываю утром глаза и не могу поверить, — Катенька тогда развела руками, словно бы в удивлении, — платан подкрался к самым окнам… Еще миг — огромные зеленые ветки коснутся стекол… Неделю назад жил он на противоположной стороне улицы. Такое вот чудо весны случилось!
Тут и для дуба время приходит. Могучий, столетний, медленно поднимает он к солнцу царственную крону, спускает руки-ветви к самой земле. Сосны и ели сбрасывают липкие шершавинки с почек, протягивают нежно-зеленые бархатки новых иголочек:
— Здравствуй, наш царь! Повелитель лесов, тебя приветствуют маленькие и большие, вечнозеленые и появившиеся на свет. Пришла Весна. Новый круг жизни замкнулся».
— Аллилуйя! Аллилуйя!
ГЛАВА 33
ТИФ ТОЙФЕЛЬ
Филипп от неожиданности вздрогнул. В его раздумья, в его мысленный разговор с Катенькой втиснулись двое прохожих. Это были монахи. Один вернулся в Берлин из Синайского монастыря, рассказывал о чуде пресвятой Пасхи своему собрату.
«Знак Божий», — почему-то подумал Филипп, снова вышел на Кудамм, к Институту Франции и свернул на Уландштрассе к телефону-автомату. Там его уже ждал Михаил. Познакомил их накануне директор фирмы, в которой работал Алекс, герр Кауфман. По распоряжению Филиппа Кауфман собирал все, что могло иметь отношение к исчезновению Алекса.
«L» exactitude est la politesse des rois» (Точность — вежливость королей), — сказал французский король Людовик XVIII. Русскоязычные иммигранты, не будучи ни королями, ни французами, ни немцами, которые не уступают коронованным особам в уважении друг к другу, плюют на эти представления. Нет более неприятной участи, чем договариваться с ними о чем-то. Прийти вовремя для них столь же трудно, как для берлинских синоптиков предсказывать погоду.
Встретить среди «своих» пунктуального человека — истинный подарок. Михаил и Филипп искренне радовались: каждому в этот день повезло.
Михаилу было около пятидесяти. Он приехал из Киева, где работал хирургом в городской больнице. С бригадой врачей отправился почти сразу после аварии в Чернобыль. Схватил свою долю радиации, но не погиб. Прибыл в Берлин: жене потребовалась сложная операция. Друзья помогли остаться. Пару лет получал социальную помощь, затем работал санитаром в больнице. Наконец сдал экзамены на подтверждение диплома, освоил специальность дерматолога, стал работать на подхвате у других врачей, мечтая открыть собственную практику. Для этого требовались деньги, и немалые. Семья отказывала себе во всем, копила на право покинуть дно.
Нормальным путем на Западе большие деньги не заработать. Законы в Германии составлены так, что честно, без большой подпитки откуда-то извне, не прожить. Филипп не раз слышал дискуссии иммигрантов, как выбиться в люди.
«Почему советская и иностранная пропаганда скрывала от своих граждан истинное положение вещей? — основной мотив подобных дискуссий. — Если бы в СССР показывали реальную жизнь реальных людей, большинство не стало бы уезжать из своей страны. У тех, кто остался, не было бы ущербной психологии, у тех, кто приехал, — излишних претензий и амбиций».