Михаил свой разговор начал с тех же материй.
— Понимаете, Филипп, как и все люди вашего круга, вы, наверно, провели детство в собственном доме, ходили в престижную школу, летом уезжали на загородную виллу… Кончили Кембридж. За ветреной богиней бегать вам не пришлось. Карьера явилась к вам в дом сама…
Филипп вспомнил, как трудно давались ему языки, как с утра до вечера неутомимая бонна в Ницце следила за каждым его шагом, ставила метроном на рояль, чтоб не увлекался триолями… Виртуозом он так и не стал. Шопена играл по-ученически. Детство было красивым — со стороны. «Впрочем, все было как надо», — подумал Филипп и терпеливо улыбнулся Михаилу.
Ободренный пониманием, Михаил продолжал:
— Мне же все пришлось начинать сначала, и не в пятнадцать лет, а в сорок, это две большие разницы, как говорят в Одессе.
Филипп удивился:
— Вы из Одессы? Я думал — из Киева…
— Вся Украина — одна большая Одесса. Откуда, вы думаете, у нас юмор, который помогает выжить? Впрочем, сегодня мне не до юмора. Вы знаете мою историю…
— Да, — кивнул Филипп. — Я внимательно вас слушал.
— По телефону не расскажешь. Иностранцев прослушивают, могут не так понять…
— Разве в Германии у полиции есть это право?
— Года два, как ввели.
— Без специальных санкций ваш телефон могут прослушивать? Вы сами читали этот закон?
— Я не читал, нет времени, да и с немецким не те отношения, чтобы юридическую литературу прорабатывать. Было в русской прессе.
— И что же в ней писали?
— Толком не помню, но говорилось, что полиция имеет право прослушивать каждого иностранца, причастного к организованной преступности…
— Вы связаны с организованной преступностью? — удивился Филипп.
«Ну и зануда, — Михаил уже был не рад, что затронул эту тему. — Все они — немцы, англичане, французы — одним миром мазаны. С детства привыкли к своим свободам и не видят, что с нами никто по их правилам не играет. Мы на их земле иностранцы, этим словом все сказано, как он не соображает?»
— Никак не причастен, но я не верблюд, чтобы доказывать это полицейским, если они станут прослушивать мой телефон. Я даже не узнаю об этом. Мне никто не сообщит. Понимаете?
Филипп не понимал. Кто-то без особого постановления может вторгнуться в его частную жизнь? Его могут сравнить с преступником, не понести за это уголовной ответственности? Филипп всю жизнь был гражданином свободной страны и не мог представить, что его собеседник таковым в этом обществе не является. В России или в СССР — ясно. Там никогда не было демократического государства. Но здесь? В Германии? Неужели в его родной Англии тоже не все обстоит так, как ему объясняли в детстве?
Михаил тем временем принялся рассказывать Филиппу, как они с женой, экономя на мыле и картофельном отваре, отказывая себе в отпуске и поездках на родину, собрали за пять лет десять тысяч долларов. Нормальной ставки врача Михаил не имел, получить ее не удавалось: приоритеты, когда открывалась вакансия, оставались за немцами. В Германии такие законы, против них не попрешь.
Поэтому Михаилу приходилось работать «по-серому»: он получал официально тысячу долларов в месяц, еще пятьсот платили нелегально. За квартиру и коммунальные удобства отдавал около шестисот, еще двести пятьдесят — за медицинскую и пенсионную страховки. На двоих с женой оставалось около ста пятидесяти долларов, ниже социальной черты для бедняков. Триста долларов до прожиточного минимума им доплачивало государство: они числились «социальщиками».
— Понимаете, — робея, сказал Михаил. — Эти десять тысяч, которые мы накопили, положить в банк, чтобы иметь хоть самый небольшой процент и не бояться воров, мы не могли…
— Да, знаю, — сказал Филипп. — Те, кто получают социальную помощь, должны отчитываться за свои дополнительные доходы…
— Отчитываться? Нет, вы не понимаете. Если бы социальному ведомству стало известно, что я получаю «по-серому» эти пятьсот долларов в месяц, с меня бы вычли все, что нам давало государство. За три года это больше всех наших накоплений. Нас бы потащили в суд, и мы оплачивали бы расходы по ведению процесса. Полиция взяла бы меня на заметку как человека, склонного к мошенничеству. Мой наниматель уплатил бы огромный штраф. Суд признал бы нас сообщниками в деле об организованной преступности.
— Ваши рассуждения не лишены оснований. Вы действительно нарушаете ряд законов и правильно представляете последствия.
— Другими словами, у нас не только отняли бы наши десять тысяч, но и выдали волчий билет на всю оставшуюся жизнь в Германии. Гражданство не светило бы. На немецкую трудовую пенсию за годы, проработанные до эмиграции в СССР, мы по здешним законам прав не имеем. Социального пособия в этом случае нам тоже, скорее всего, не дали бы. Медицинской страховки мы бы лишились. Что остается?