Восторгам Эли не было конца. «Как прекрасен Петербург в начале лета!» Многократно воспеты его белые ночи, величие Невы, пышность петергофских фонтанов. Все это нахлынуло на нее с такой силой, что снова вернуло к жизни, будто припала к городу как к целебному источнику. Не могла насмотреться, надышаться. Вспоминала оды в его честь, кантаты, стихи, которые посвящали ему благодарные жители. «Медного всадника» и «Евгения Онегина» она по-прежнему помнила наизусть. Оживали так же другие, менее именитые, но не менее дорогие… На Фонтанке возле Летнего сада вдруг защемило до боли сердце: показалось, что именно здесь Батюшков назвал Петербург Северной Пальмирой… А в доме наискосок эти слова будто повторил Рылеев…
Потом были встречи с друзьями. Знакомые расспрашивали, на редкость вяло, о загранице, еще недавно столь загадочной и привлекательной. Теперь уже все успели побывать там. Один — в Турции и на Кипре, другой — в Хельсинки, третий — повсюду. А десять лет назад в воздухе стоял стон: «Уехать! И подальше. Никогда не видеть этих обшарпанных подъездов, улиц в колдобинах, вонючих вокзальных туалетов, пьяни возле пивных…»
Но было не только это в России. Иное. Все чаще стали выпроваживать горожане своих сыновей в дальние страны с целью мир посмотреть, беглый английский в карман положить, приобщиться к привычке немцев не опаздывать на встречи. И назад — в Россию. На ее просторы, где еще не одно десятилетие будут делать карьеры, зарабатывать миллионы, удивлять мир широтой русской души, масштабами русских проектов, бесшабашностью и всепрощением.
Мать уговаривала Элю уехать сразу на дачу. Расхваливала свежий воздух, дармовую клубнику. Эля не торопилась. Хотела набегаться по театрам. Пройдет неделя-другая, никого в городе не останется. Все уедут на гастроли. В лучшем случае на второй состав попадешь.
Уж как мечтала Анастасию Волочкову посмотреть! Ан нет, поезд ушел. Сначала было некогда, потом отбыла прима невесть куда. Теперь жди случая. В кои веки они вместе в одном городе окажутся? Но Бориса Эйфмана не упустила. Хотя перед самым закрытием сезона, чуть ли не на последнем спектакле. «Красная Жизель». Ради одного этого похода в Мариинку стоило в Петербург лететь. Наслаждение для глаз, слуха и ума. Зрители в зале собрались благодарные, оценили спектакль на ура. Технику и энергию солистов, слаженность кордебалета, режиссерские находки. Аплодировали стоя. Вызывали снова и снова. Не успокоились, пока не появился режиссер, чем-то — наверно, бородой — похожий на цыгана. Отбила ладони и Эля, отдала должное своему любимцу.
Затем опять вернулась на дачу. Все три месяца ездила взад-вперед. «Почему-то в Берлине я себя постоянно чувствую домашним животным. Вроде и работа нормальная, и людей вокруг навалом, и березки растут под окном, а ощущения свободы нет! Может, оттого, что вокруг говорят по-немецки? Что нет гражданства? Всеми порами впитываешь неравенство, неполноценность? Или сидит в сердце: «Не мое, не люблю!», и с этим ничего не поделаешь?
Насильно мил не будешь… Это не только к людям, к городам тоже относится. В Берлине нет ощущения жизни. Время уходит на пустую маету. Некогда читать, любить, рожать детей, растить деревья. Немцы тоже не делают этого. В палисадниках пестуют не яблоки и клубнику, а «дикую природу». Грибы не собирают, рыбу не ловят. Все покупают в магазине. Едят, пьют пиво, утоляют духовный голод усиленным поглощением пищи…
Герой Шиллера восклицал: «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» Какие-то пустые занятия, бумажки, чиновники, погоня за деньгами, бесконечные страховые агенты, формуляры, проблемы с квартиросдатчиками, почтовиками, телефонными компаниями, изменениями в оплате света, газа, телевидения… Законы, параграфы, прения, выяснения… Вся жизнь крутится вокруг них. Кто кого объегорит, каким способом, как не поддаться… Жизнь бежит мимо… Какая-то виртуальная конструкция. Люди-призраки, вытащенные из компьютеров.
В Питере — реальность, нормальные радости и беды. Думаешь о людях, городе, деньгах на прокорм, погоде, деревьях, театрах, улицах, домах, Неве… Улицы как живые, с ними разговариваешь, ими восхищаешься, за них переживаешь… До боли страдаешь… Когда перестаешь быть лошадью, а становишься любимым городом, его глазами, ушами, тканью, всем его существом, сколько сказок о нем хочется рассказать! Действительно зарядила аккумуляторы, надолго хватит!»
Хорошо за городом, слов нет. Особенно на своей даче. Вот добираться только сплошное наказание.
В Питере стараются лепить дачи поближе к электричке, а у мамы дом на отшибе, хоть и по Выборгскому шоссе. Публика побогаче на своих авто катит, остальные трясутся в автобусе. Хорошо, если место ухватишь, а то на одной ноге, бывает, простоишь. Да еще с сумками в руках, всякие тушенки и крупы лучше из города на себя нагрузить, чем по округе лавку искать. Вроде бы и недалеко, сорок километров, но меньше часа — никак.