— Ты что думаешь, я на месяц сюда прибыл?
— Ничего не думаю. Съешь, не заметишь. Насмотрелась я на вас, мужиков, на своем веку. Все вы обжоры…
— Не заводись. За припасы спасибо. Сколько я тебе должен?
— Сочтемся… — подобрела Эля.
Они раньше встречались, хотя мельком. Сейчас Дмитрий имел возможность рассмотреть ее внимательно. Пялить глаза, конечно, не пристало, но и нескольких секунд хватило. Элеонора была хороша собой и знала это. Черные глаза со смешинкой. Темно-каштановые волосы, разбросанные по плечам. На солнце вспыхивали в них красные, рыжие, тициановские огоньки. По полной программе, но почти незаметная косметика. Пухлые, слегка приоткрытые губы. И уж совсем сногсшибательные зубы. Как на рекламе «Aquafresh».
Кожа сохранила молодую прелесть, женственная фигура не успела заплыть жиром — эта опасность предвиделась впереди. Тем не менее угадывалось, что время, которое природа отвела ей на соблазнение мужчин, неумолимо сокращается. Давно пора было подумать не о восторженных кавалерах — «ну их всех к лешему, осточертело, если не сказать круче», — а о том, чтобы иметь свой дом, пусть недотепу, но мужа, деток, которые бы ползали по ковру и ломали игрушки, царапали и разрисовывали мебель. Эле казалось, что дети, которые что-нибудь портят в доме, — символ и предел женского счастья. Наверно, потому, что ее детство давно отлетело. Прошло в строгости, много поломать не довелось. «Проходит не детство, проходим мы», — все чаще с грустью вспоминала Эля восточную мудрость.
Выпили по чашке кофе, заели бутербродами. Эля извлекла даже бутылку из заветного тайничка, рада была показать себя хозяйкой в доме. Дмитрий, казалось, все еще пребывал в полете. Двое последних суток слепились, склеились в один безразмерный день. Эля пыталась его растормошить.
— Давай устраивать военный совет в Филях. Что будем делать?
— Может, сам объявится? — чувство беспомощности у Дмитрия не проходило, скорее нарастало. Так хотелось, чтобы кто-нибудь другой, большой и сильный, нашел брата. И чтобы все было, как раньше. Он прогнал эту мысль. «Брата нет. Большим и сильным предстоит быть мне самому».
— Что делать, надо рассмотреть все гипотезы. Одна другой хуже… — добавила Эля после паузы. И так как Дмитрий молчал, неуверенно продолжила: — Несчастный случай в море? Убийство? Нет, не могу… Не хочу и думать… Скажи, а загулять, запить, потерять голову, куда-нибудь с бабой сквозануть он не мог?
— Вроде бы нет… Не похоже. Ты же знаешь, он человек разумный, даже рациональный…
— А самоубийство?
— Ты что? Типун тебе на язык… Тоже придумаешь.
— Да кто вас, мужиков, поймет? Я лично чем больше узнаю, тем меньше понимаю.
— Не огорчайся, мы и сами себя не всегда понимаем.
— Спасибо, утешил. Мне от этого не легче.
Разговор повис в пустоте. От сквозняка хлопнула балконная дверь. Дмитрий поежился. Эля снова взяла инициативу в свои руки.
— Ты в курсе его финансовых дел, круга знакомых?
— Не скажи. Спрашивал. Он отшучивался. Кручусь, говорил, как все. Но деньги у него водились. Что же касается знакомых… О тебе говорил. Нахваливал.
О том, что брат выдал ему пятьдесят тысяч долларов на оборудование офиса и приличную машину — без этого адвокату никак, — промолчал. «Нечего пока еще чужого человека посвящать в дела семьи. Вот сходит в загс, тогда другое дело».
— А раньше?
— Да, упоминал, что в какие-то страховые фонды деньги вкладывал. В новые телефонные компании, в масс-медиа.
— Вот видишь, а говоришь, не в курсе. Это уже кое-что.
— Я с трудом представляю, как на этом можно строить бизнес.
— Что представлять? Умелые люди и из воздуха деньги выжимают.
— Знаю. Это скорей у нас, за океаном. Давние традиции. Спер миллион, не попался — герой. Вроде бы в Европе, тем паче в Германии — иначе. Все законопослушные, наперегонки налоги платят. Разве не так?
— И да, и нет. Забраться в чужой карман любителей здесь — хоть отбавляй. В каждой стране свои национальные особенности охоты на деньги. Помнишь, в России? Раздеть буржуя, ограбить купца-толстосума, залезть в магазин к еврею-ювелиру в народе вроде и за грех не считалось. Бравада, чуть ли не спорт. Но отнять последнее у несчастного, поднять руку на старого, юродивого, немощного… Это презиралось. Признавалось недостойным.
— На Западе не так. В сегодняшней России тоже. К сильным и богатым не слишком подступишься. Полиция свое дело знает. Тюрьма, хоть американская, хоть немецкая, не сахар. Все равно небо в клеточку. То ли дело отнять у слабого, больного и бестолкового…