По мнению Мод – так бы она выразилась, – он был тут весь.
– Ты имеешь в виду: мне было стыдно своей трусости?
– Стыдно из-за миссис Чёрнер; то есть из-за меня. Ты же была у нее, я знаю.
– Ты сам у нее побывал?
– За кого ты меня принимаешь? – Казалось, она крайне его удивила. – Зачем я к ней пойду – разве только ради тебя. – И, не давая ей возразить: – Что, она не приняла тебя?
– Приняла. Я, как ты сказал, была «нужна».
– И она бросилась к тебе.
– Бросилась. Исповедовалась целый час.
Он даже вспыхнул – так ему стало интересно, даже развеселился, несмотря ни на что.
– Значит, я был прав. Видишь, я знаю человеческую натуру – до самого донышка.
– До самого донышка. Она приняла мои слова за чистую монету.
– Что публика жаждет ее услышать?
– Что не примет отказа. Вот она и выложила мне все.
– Выплеснула?
– Выговорилась.
– Излила душу?
– Скорее, поняла и использовала свой шанс. Продержала меня до полуночи. Рассказала, употребляя ее слова, все и обо всем.
Они обменялись долгим понимающим взглядом, и, словно ободренный им, Байт дал волю языку:
– Ну и ну! Потрясающе!
– Это ты – потрясающий! – парировала Мод. – Так все сообразить. Ты таки знаешь, что такое люди – до мозга костей.
– Подумаешь, что такого я сообразил!.. – Больше в эту минуту он себе ничего не позволил сказать. – Не будь я полностью уверен, не стал бы я тебя подбивать. Только вот что, если позволишь, я не понимаю: когда ты успела так забрать ее в руки?
– Конечно, не понимаешь, – согласилась Мод и добавила: – Я и сама не совсем понимаю. Но раз уж я забрала ее в свои руки, теперь ни за что на свете не выпущу.
– А ведь ты прикарманила ее, не обижайся, обведя вокруг пальца.
– Вокруг. Потому-то мне и стыдно. Когда я вернулась домой со всей этой исповедью, – продолжала она, – я уж дома всю ночь до самого утра перебирала ее в мыслях, а поняв, в чем дело, решила: не могу… и предпочту краснеть от стыда, не сделав для нее обещанного, чем предать ее признания гласности. Потому что, понимаешь, они были… прямо скажем, были чересчур, – пояснила Мод.
Байт слушал, вникая в каждое слово.
– Они были такие замечательные?
– Бесподобные! Страшно любопытные!
– В самом деле, настолько захватывающие?
– Захватывающие, преинтересные, ужасные. Но главное – совершенно правдивые, и в этом все дело. В них она сама… и он, все о нем. Ни одного фальшивого слова, а только слабая женщина, растаявшая и расчувствовавшаяся сверх всякой меры, но и исходящая гневом – как носик чайника паром, когда в нем закипает вода. Я в жизни не видела ничего подобного. Излила мне все до конца – как ты и предсказал. Так вот, прийти сюда с этим багажом, чтобы торговать им – через тебя ли, как ты любезно предложил, или собственными бесстыдными руками, продав тому, кто даст наивысшую ставку, – занятие не по мне. Не хочу. И если это для меня единственный способ заработать деньги, предпочту умирать с голоду.
– Ясно. – Говарду Байту и впрямь все стало ясно. – Так вот чего тебе стыдно.
Она замялась: она чувствовала вину за как бы невыполненное задание, но в то же время оставалась тверда.
– Я знала: раз я не пришла к тебе, ты догадаешься и, конечно, будешь считать пустой балаболкой – так же, как и она. А я не могла объяснить. Не могу… ей не могу. Получается, – продолжала Мод, – что, промолчав, я совершу – говоря о ее отношении ко мне – нечто более бестактное, более непристойное, чем если выставлю ее напоказ всему миру. Раззадорив и вытянув из нее всю подноготную, я затем отказываюсь выйти с этим на рынок, тем самым разочаровав ее и обманув. Ведь газетчики уже должны были кричать о ней, как лавочники о партии свежей селедки!
– Да, несомненно, так! – Байт был задет за живое. – Ты попала в сложное положение. Сыграла, знаешь ли, не по правилам! Наш кодекс позволяет все, кроме этого.
– Вот именно. И я должна отвечать за последствия. Я себя запятнала, мне и быть в ответе. А ответ тут один – кончать. То есть кончать со всем этим делом. Ну их совсем!
– Кого? Газеты? Прессу? – спросил он так, словно ушам своим не верил.
Но изумление это, она видела, было преувеличено – они обменялись даже слишком откровенным взглядом.
– Да пропади она пропадом, эта Пресса! – воскликнула Мод.
По его лицу сквозь горечь и усталость скользнула сладчайшая улыбка, какой еще на нем ни разу не бывало.
– Ну да, мы, между нами говоря – дай нам только развернуться, – им еще покажем! Прихлопнем! А то, что может дать тебе ход, и отлично дать, ты пустишь по ветру? – спросил он. И, поясняя, добавил: – Ты ведь жаловалась, что тебе не пробиться в печать. И вдруг одним махом проскочила. Значит – лишь затем, чтобы с отвращением сказать: «Я… здесь?» Где же, черт подери, ты хочешь быть?