– Если налагают арест на его имущество, значит и на его деловые бумаги, а среди них и на твои письма к нему. Разве не так? Разве письма не могут это показать?
– Что это?
– Ну, до какого безрассудства ты его доводил – а тем самым и твою причастность.
– Да, но не этим тупым долдонам.
– А там все долдоны?
– Все как один – когда дело касается столь красивых и тонких материй.
– Красивых и тонких, – еле слышно повторила Мод.
– Красивых и тонких. Мои письма – ювелирные изделия. Бриллианты чистой воды. Я хорошо прикрыт.
Тут уж она дала себе волю, остановив на нем долгий взгляд:
– Ты неповторим! Но так или иначе, – добавила она, – тебе все это ой как не по душе.
– Вряд ли, – бросил он, что, напротив, явно означало: да, так, и подтверждалось тем, как поспешно он переменил тему: – А ты не хочешь поделиться со мной тем, что рассказала тебе миссис Чёрнер?
О, что касается сего пункта, Мод уже все обдумала и решила.
– Зачем это тебе? Ты знаешь куда больше. То есть куда больше, чем знает даже она.
– Значит, она все-таки знала…
– Приехали! О чем, скажи на милость, ты говоришь?
Ее реплика вновь вызвала у него улыбку, хотя и весьма бледную, и как ни в чем не бывало он продолжал:
– О том, что за этим стояло. За играми, которые я вел. И за всем прочим.
– Ну, я о том же говорю. Нет, не знала и, насколько могу судить, на данный момент не знает. Ее признания не касаются того вопроса. Они касаются совсем другого.
– Чего же, ангел мой?
Однако этого, просто назвав ее ангелом, ему узнать не довелось. Мод не стала жертвовать такой наградой, как интервью с миссис Чёрнер, отдавая лучшую его часть безвозмездно, за так, даже ему.
– Ты знаешь, как мало всегда мне рассказывал, и прекрасно понимаешь, что и сейчас, предлагая ублаготворить тебя, сам ничего не даешь. Ну а я, – она улыбнулась и чуть-чуть порозовела, – за ничего ничего и не даю.
Он сделал вид, что крайне удивлен и что она непоследовательна:
– Ты хочешь от меня то, о чем первоначально сама не желала слышать, – о всяких мерзостях, которые и должны были загнать Бидела в угол. По-твоему, если уж он пожелал уйти в тень, значит ему есть за что стыдиться, и об этом ты решительно, щадя себя, отказывалась слушать. С тех пор, – улыбнулся Байт, – у тебя прорезался к нему интерес.
– Как у меня, так и у тебя, – возразила Мод. – Теперь, во всяком случае, я не боюсь.
Он помолчал.
– Ты уверена?
– Вполне. Необходимость ясности одержала во мне верх над щепетильностью. Я должна знать, а я не знаю, – она подбирала слова, затрудняясь изложить свою мысль, – не знаю, о чем, собственно, все это время был весь сыр-бор и о чем, следственно, мы с тобой все это время разговаривали.
– А к чему тебе знать? – осведомился молодой человек. – Я понимаю, тебе это нужно, или кому-то нужно, будь мы героями «кирпича» или даже, хотя и в меньшей степени, «осколков». Но поскольку, дорогая моя крошка, мы, увы, толчемся лишь среди веселой кутерьмы, называемой жизнью…
– Тебе пироги и пышки, а мне синяки и шишки? – Мод отодвинула стул, взяла свои старенькие перчатки, но, натягивая их, не забывала ни о своем приятеле, ни о своей обиде. – Я не верю, – проговорила она наконец, – будто там вообще что-то есть или когда-либо было.
– Ой-ой-ой! – рассмеялся Байт.
– Ничего там нет, – добавила она, – «за этим», никаких ужасов.
– Предположим. Значит, ты продолжаешь считать, – сказал Байт, – что учиненное этим беднягой целиком на мне? Да, коли так, плохи мои дела.
Она поднялась и, стоя перед ним, разгладила последние складочки на перчатках.
– И коли так, мы – если взять круг пошире – тоже среди героев пресловутого «кирпича».
– Мы – нет, во всяком случае, в том, в чем это касается нас самих. Мы – зрители. – И он тоже поднялся. – Зрителям надо позаботиться о себе самим.
– Что и говорить. Бедняжки! – вздохнула Мод. И так как он стоял с таким видом, будто ждет от нее еще чего-то, она прояснила свою позицию – а позиция ее теперь заключалась в том, чтобы помучить его чуть-чуть: – Если ты знаешь о нем то, чего она не знает, и я тоже, так она знает – и я тоже – много такого, чего не знаешь ты.
– Конечно, если речь как раз о том, что я пытаюсь извлечь из тебя. Ты что, боишься – я это продам?
Но даже эта шпилька, которую она в полной мере оценила, не произвела на нее впечатления.
– Значит, ты решительно ничего мне не скажешь?
– То есть, если я скажу тебе, ты скажешь мне?
Мод ответила не сразу, соображая:
– Пожалуй… да, но только на этом условии.