Однако Янека это не убеждало; он был не уверен в правоте Черва; и, видимо, Черву не удавалось убедить даже самого себя: после брюзжания и возражений, несмотря на все свои превосходные доводы, он сам принял участие в одной из атак на виллу Пулацких.
Янек видел этого студента впервые. Парень был с непокрытой головой. Под вьющимися иссиня-черными спутанными волосами — большой бледный лоб и мрачные, но в то же время веселые, горящие глаза, и во всем его лице светилась та особая веселость и вера, что придавала его бледности лихорадочный оттенок, а его улыбке — жадное нетерпение: его воодушевляла некая глубокая уверенность, словно бы он знал, что с ним ничего не может случиться. У него были узкие плечи, военная гимнастерка перетянута портупеей с прицепленным к ней «люгером». Он подошел к Янеку и протянул руку.
— Я становлюсь неосторожным, — сказал он, смеясь. — Читать стихи средь бела дня, в середине XX века — все равно что самому лезть под пули. Ты ведь с Червом, да? По-моему, я тебя с ним видел.
— Да, я сражаюсь вместе с ними, — сказал Янек.
— Интересуешься поэзией?
— Я плохо в ней разбираюсь, — сознался Янек. — Но очень люблю музыку.
Он вздохнул. Молодой человек дружески посмотрел на него своими веселыми, горящими глазами.
— Ну что ж, тем лучше! Ты скажешь мне, что думаешь о моем стихотворении. Это экспромт, и у меня есть уникальная возможность узнать мнение человека, не отягощенного предвзятыми мнениями. Хочешь послушать?
Янек серьезно кивнул головой. Студент улыбнулся, вынул лист бумаги из кармана гимнастерки, развернул его и прочел:
Он умолк и иронически посмотрел на Янека:
— Ну как, что ты об этом думаешь? Не правда ли, великолепно?
— Я больше люблю музыку, — вежливо возразил Янек.
Молодой человек рассмеялся.
— Что ж, по крайней мере, откровенно. Я действительно не силен в поэзии. Но я прирожденный прозаик. Кстати, меня зовут Адам Добранский. А тебя?
— Ян Твардовский.
Молодой человек вдруг замер, и его лицо помрачнело.
— Ты сын доктора Твардовского?
— Да.
Студент пристально посмотрел на него. Замялся, хотел было что-то сказать, но потом опять улыбнулся:
— Мне рассказывал о тебе старый бирюк Крыленко.
— Что же он сказал? — с недоверием спросил Янек.
— Он сказал мне: «Мы приняли одного краснокожего».
Янек улыбнулся, вспомнив Виннету… Как давно это было!
— Если ты вечером свободен, — предложил Добранский, — приходи в нашу нору. Мы читаем, обсуждаем новости… Ты слышал, Сталинград еще держится?
— А американцы?
— Скоро откроют второй фронт в Европе.
— Я в это не верю, — спокойно сказал Янек. — Не придут они сюда. Слишком далеко. Они даже не знают о нашем существовании, или им просто наплевать. Мой отец тоже говорил, что они скоро придут, а потом пропал без вести. Я не знаю, что с ним.
Добранский тут же сменил тему.
— Значит, решено, вечером приходишь. Если тебе повезет, у нас на ужин будет кролик. Невероятно, однако должен же быть в этом лесу хоть один кролик.
Они рассмеялись.
— Мы будем тебя ждать. Договорились?
— Договорились. А где это?
— Придешь сюда, тебя заберут. У нас всегда кто-нибудь стоит на часах.
— Я приду, — пообещал Янек.
13
Вечером он бросил в свой пустой мешок пару пригоршней картошки, закинул его на плечо и отправился в путь. Светила луна. Было холодно, но то был сухой, очищающий холод. На почти светлом небе выделялось черное кружево листвы, горели звезды; Большая Медведица играла с облаками. Янек добрался до пруда и пошел по тропинке. Он думал о Зосе. Размышлял о том, требует ли воинская дисциплина, чтобы он спрашивал у партизан разрешения жениться на ней. Вероятно, они посмеялись бы над ним и сказали, что он слишком молод. Похоже, он слишком молод для всего, помимо голода, холода и пуль.