Семена Исааковича, как мужчину строгого и положительного, это раздражало.
Но гораздо больше раздражало его с некоторых пор одно подозрение. А именно: подозревал Семен Исакович, что может кончиться раньше нее – и даже скорее всего, потому что мадам оказалась живучей до полного бесстыдства, а надеяться на добровольный уход в данном случае не приходилось.
И проснувшись в одно среднестатистическое утро, он, давно смирившийся с тем, что никогда не увидит Сандвичевых островов, вдруг вспомнил героя своей юности Павку Корчагина, и остро пожалел себя за бесцельно прожитые годы, и понял с холодной утренней ясностью, что старая блядь попросту надула его, ограбила, обсчитала на целую жизнь.
И тогда Семен Исаакович встал, умылся и пошел в ОВИР подавать документы на развод. Мадам окаменела от обиды и замолчала на целый год, а когда Семен Исаакович напомнил ей о своем твердом желании расстаться, начала громко скандалить.
Еще два года она не давала согласия, а потом, расплевавшись, ободрала Семена Исааковича как липку и, изнасиловав на память, отпустила на свободу – без сбережений, квартиры и в последних брюках, – но к этому времени ему было уже все равно, лишь бы никогда больше не видеть эту отвратительную бабу с ее перестройкой – что по-латыни, как сказал по секрету знакомый врач, означает “климакс”.
Про государство, куда съезжал Семен Исаакович, он слышал от Центрального телевидения много плохого, но ее там не было – это он узнал от надежных людей совершенно точно. Немного пугала концентрация евреев, но всю войну Семен Исаакович провоевал в разведке и был не робкого десятка.
От новой пассии он не ждал любви, ограничивая свои притязания покоем и уважением к старости.
Он дремал в ожидании вылета в Вену. Ему снился незнакомый город в зелени и черепицах крыш, яркий воздушный шар наверху и духовой оркестр Министерства обороны, исполняющий марш “Прощание славянки”.
Цветы для профессора Плейшнера
Куда? – спросил таксист.
– В Париж, – ответил Уваров.
– Оплатишь два конца.
У светофора таксист закурил.
– А чего это тебе в Париж?
– Эйфелеву башню хочу посмотреть, – объяснил Уваров.
Таксист коротко стрельнул глазами, на всякий случай запоминая лицо:
– А тебе зачем?
– Так, – ответил Уваров. – Посмотреть!
– А-а…
Пересекли кольцевую.
– И что, башня эта… выше Останкинской? – спросил таксист.
– Почему выше, – ответил Уваров. – Ниже гораздо.
– Во-от…
У шлагбаума возле Бреста к машине подошел молодой человек в фуражке, козырнул и попросил предъявить. Уваров предъявил читательский билет Ленинской библиотеки, а таксист – водительские права.
Молодой человек в фуражке очень удивился и попросил написать ему на память: куда это они едут?
Уваров написал: “Еду в Париж”, а в графе “Цель поездки” – “посмотреть на Эйфелеву башню”.
Таксист написал: “Везу Уварова”.
Молодой человек в фуражке все это прочел и спросил:
– А меня возьмете?
– Ну садись, – разрешил таксист.
– Я мигом, – сказал молодой человек, сбегал на пост, поднял шлагбаум и оставил записку: “Уехал в Париж с Уваровым. Не волнуйтесь”.
– Может, опустить шлагбаум-то? – спросил у него таксист, когда отъехали на пол-Польши.
– Да черт с ним, пускай торчит, – ответил молодой человек и выбросил фуражку в окно.
Без фуражки его звали Федя. Он был юн, веснушчат и радостно озирался по сторонам. Таксист велел ему называть себя просто: Никодим Петрович Мальцев.
По просьбе Феди сделали небольшой крюк и заехали в Австрию за пивом. В Венском лесу метким выстрелом через окно Федя уложил оленя. Никодим Петрович начистил Феде рыло, и, отпилив на память рога, они покатили дальше.
На заправке Уваров вышел размять ноги и вдыхал-выдыхал шальной воздух свободы, пока блондинка на кассе заливала Никодиму Петровичу полный бак. Федя прижимался к стеклу веснушками и строил ей глазки.
Уваров дал блондинке розовый червонец с Лениным.
В Берне Федя предложил возложить красные гвоздики к дому, где покончил с собой профессор Плейшнер. Пугая аборигенов автомобилем “Волга”, они до ночи колесили по городу, но дома с цветком так и не нашли, и до самого Парижа Федя ехал расстроенный.
В Париж приехали весной. Оставив Уварова у Эйфелевой башни, Никодим Петрович поехал искать профсоюз парижских таксистов, чтобы поделиться с ними своим опытом. Федя, запертый после оленя на заднем сиденье, канючил и просился дать ему погулять по местам расстрела парижских коммунаров, а потом исчез – вместе с рогами и гвоздиками.