Искать Федю было трудно, потому что все улицы назывались как-то не по-русски, но ближе к вечеру таксист его нашел – у дома с красным фонарем у входа. Федя был с рогами, но без гвоздик. На вопрос, где был, что делал и куда возложил гвоздики, Федя только улыбался и краснел.
Уваров, держа на отлете бокал шардоне, катался на карусели у подножия Эйфелевой башни. Никодим Петрович Мальцев наябедничал ему на Федю, и тут же (двумя голосами “за” при одном воздержавшемся) было решено больше Федю в Париж не брать.
Прощальный ужин Уваров давал в “Максиме”.
– Хороший ресторан. – тихо вздохнул наказанный, вертя бесфуражной головой.
– Это пулемет такой был, – вспомнил вдруг Никодим Петрович.
Уваров заказал устриц и антрекот с кровью. Никодим Петрович жестами попросил голубцов. Федя потребовал шоколадку и двести коньяка, но пить ему запретили взрослые.
В машине он сидел трезвый, обиженно шуршал серебряной оберткой от шоколадки, делал из нее рюмочку. Внутри Уварова негромко переваривались устрицы. За бампером съеживался в комочек огней город Париж.
Проезжая на рассвете мимо заправочной станции, они увидели блондинку, рассматривающую червонец. Возле Бреста, у шлагбаума, стояла толпа военных и читала Федину записку. Никодим Петрович Федю выпустил и троекратно расцеловал. Тот лупил рыжими ресницами, шмыгал носом и обнимал рога.
– Веди себя хорошо, – сказал на прощание Никодим Петрович.
Федя закивал головой, сбегал на пост, вернулся в фуражке, ударился о землю, обернулся товарищем лейтенантом и попросил предъявить.
– Ну что ты, ей-богу! – ответил Уваров. – Взрослый человек, а ведешь себя как ребенок.
– Контрабанду не везете? – спросил Федя и сам заплакал от неловкости. Машина тронулась, и военные прокричали вслед троекратное “ура”.
Родина простиралась теперь перед ними до самой Фудзиямы – если, конечно, вовремя не затормозить.
Возле Калуги Никодим Петрович даже вздохнул:
– Жалко парня. Пропадет без присмотра.
У кольцевой он сказал:
– А эта… башня твоя… ничего!
– Башня что надо, – отозвался Уваров.
– Но Останкинская повыше будет.
– Повыше, – согласился Уваров.
Святочный рассказ
Однажды в рождественский вечер, когда старший референт Кузовков ел свою вермишель с сосиской, в дверь позвонили.
Обычно об эту пору возвращалась от соседки жена Кузовкова: они там калякали на кухне о своем, о девичьем. Но вместо жены обнаружился за дверью диковатого вида дедушка, с бородой до пояса, в зипуне и рукавицах. За поясом зипуна торчал маленький топорик.
Первым делом Кузовков подумал, что это и есть тот самый маньяк, которого уже десять лет ловили в их микрорайоне правоохранительные органы. Старичок улыбнулся и достал из-за спины просторный холщовый мешок.
“Вот, – порадовался Кузовков своей догадливости. – Так и есть”.
Но нежданный гость не стал кромсать его топориком и прятать останки в мешок, а вместо этого заухал, захлопал рукавицами, заприседал и, не попадая в ноты неверным дискантом, запел:
– А вот я гостинчик Сереженьке, а вот я подарочек деточке.
Кузовков потерял дар речи. Старичок довел соло до конца, улыбнулся щербатым ртом и по-свойски подмигнул старшему референту. Это нагловатое подмигивание вернуло Сергея Петровича к жизни.
– Вы кто? – спросил он.
– Не узна-ал, – протянул пришелец и закачал головой, зацокал укоризненно.
– Чего надо? – спросил Кузовков.
– Да я это, Сереженька! – уже с обидой воскликнул старичок. – Я, дедушка.
Тут самое время заметить, что оба дедушки Кузовкова давно умерли, но и при жизни были ничуть не похожи на щербатого в зипуне.
– …солдатиков тебе принес, – продолжал старичок. – Ты же просил солдатиков, Сереженька!
И, шагнув вперед, он опорожнил треклятый мешок. Туча пыли скрыла обоих. Зеленая оловянная рать, маленькие, в полпальца, танки и гаубицы посыпались на пол, а старичок снова завел свои варварские припевки.
– Вы что?! – завопил Кузовков. – Не надо тут петь! Прекратить шизофрению! Какие солдатики?!
– Наши, наши, – ласково успокоил его певун. – Советские!
Кузовков молча обхватил рождественского гостя поперек зипуна, вынес на лестничную клетку и посадил на ящик для макулатуры.
– Так, – сказал он. – Ты, кащенко. Чего надо?
– Сереженька! – простер руки старичок.
– Я те дам “Сереженька”, – посулил Кузовков, которого уже двадцать лет не называли иначе как по имени-отчеству. – Чего надо, спрашиваю!