Старичка привезли аж из-под Подольска. Войдя, он деловито просеменил в комнату, наложил пухленькие ручки на голову Игнату Петровичу и тихим голосом сказал:
– Вспоминай.
После чего пошел в ванную и тщательным образом руки вымыл.
Получив от Елены Павловны несколько зеленых бумажек, старичок не торопясь поскреб их, спрятал в зипунчик и засеменил прочь.
– Ой, а мне можно?.. На всякий случай. – остановила его уже в дверях Елена Павловна.
– Конечно-конечно! И ты вспоминай, – погладив ее по голове, разрешил старичок – и был таков.
Внушение дало результаты совершенно волшебные. Машина со старичком еще только выезжала со двора, а Игнат Петрович уже шел к платяному шкафу и безошибочно лез в ящик. “Вспомнил, вспомнил!” – приговаривал он и бил себя по голове серпастым-молоткастым.
Дело пошло как по маслу. В тот же день Игнат Петрович вспомнил, кто он и как его звать. Опознанная супруга всплескивала руками и приговаривала: “Ай да старичок!”
Старичок действительно оказался ничего себе.
Наутро Игнат Петрович пробудился ни свет ни заря, потому что вспомнил во сне речь Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева на восемнадцатом съезде профсоюзов. Причем дословно.
Выслушанная натощак, речь эта произвела на Елену Павловну сильное впечатление – отчасти, может быть, потому, что остановиться Игнат Петрович не мог, хотя попытки делал.
Произнеся на пятом часу заветное “бурные продолжительные аплодисменты, все встают”, Игнат Петрович изумленно пробормотал: “Вон чего вспомнил”, – и без сил упал на тахту.
За завтраком Елена Павловна с тревогой поглядывала в сторону мужа, опасаясь, что тот опять заговорит. Но измученный утренним марафоном, Игнат Петрович молчал как партизан, и первой заговорила она сама.
– Moscow, – сказала она, – is the capital of the USSR. There are many streets and squares here!
Хотя хотела всего лишь спросить у Игната Петровича: положить ли еще гренков? Игнат Петрович поперхнулся глотком какао, а то, что проглотил, пошло у него носом.
– Ты чего? – спросил он, отроду не слыхавший от жены английского слова.
– Moscow metro is the best in the world, – ответила Елена Павловна, удивляясь себе. – Ой, мамочки! Lenin was born! – крикнула она, и ее понесло дальше.
Процесс пошел. Через час Бураков, не в силах удержать в себе, уже рассказывал супруге передовицу "Собрать урожай без потерь!” из августовской "Правды” какого-то кромешного года. Супруга плакала, но Игнат Петрович был неумолим. Кроме видов на давно съеденный урожай Елена Павловна узнала в тот день данные о добыче чугуна в VI пятилетке, дюжину эпиграмм Ник. Энтелиса и биографию Паши Ангелиной.
На сон грядущий Игнату Петровичу вспомнились фамилии “Чомбе”, “Пономарев” и “Капитонов” и словосочетание “дадим отпор”.
В антракте между приступами Игнат Петрович лежал на тахте и слушал излияния супруги. Воспоминания Елены Павловны носили характер гуманитарный: она шпарила английские topics про труд, мир и фестиваль, переходя на родной язык только для того, чтобы спеть из Серафима Туликова, помянуть добрым словом царицу полей и простонать “О господи!”.
Только перед самым сном Елену Павловну отпустило, и она звонко несколько раз выкрикнула в сторону Подольска: “Сука! Сука! Сука!”
На рассвете Игнат Петрович (была его очередь) произнес речь Хренникова на съезде советских композиторов, а за завтраком с большим успехом изобразил Иосипа Броз Тито с карикатуры Кукрыниксов. К счастью для супруги, увидеть это ей не пришлось: в семь утра она приступила к исполнению ста песен о Сталине – и уже не давала себя отвлечь ничем.
Дело принимало дурной оборот. Коммунистическое двухголосие, доносившееся из окон дома в центре Москвы, начало привлекать внимание. К вечеру по городу поползли слухи, что в районе Кропоткинской функционирует партячейка истинно верного направления. Под окнами начали собираться староверы с портретами. Ночью на фасаде дома появилась надпись, призывающая какого-то Беню Эльцина убираться в свой Израиль, а на рассвете Игнат Петрович дошел до ленинского периода в развитии марксизма: из открытых окон понеслись крики “Расстрелять!” и “Говно!”.
Супруга, всхлипывая и из последних сил напевая “Варшавянку”, уже писала срочную телеграмму в Подольск.
Старичок приехал к полудню.
– Что ж ты наделал, ирод?! – с порога закричала на него Елена Павловна. – The Great October Socialist Revolution!
– Чего? – в ужасе переспросил старичок.
Елена Павловна только замахала руками. В комнате, сидя в кресле со стопкой валокордина, осунувшийся Игнат Петрович бормотал что-то из переписки Маркса с Лассалем. Старичок, вздохнув, почесал розовую лысинку.