– Здравствуй, – сказал Холодцов.
– Где ты был? – нервно крикнул Сенчиллов.
– Стоял за хлебом, – ответил Холодцов.
– Ты все пропустил. – констатировал Сенчиллов и, заложив уши пальцами, ухнул в сторону Кремля: – Борис, борись! – после чего потерял к Холодцову всякий интерес и снова закричал “да, да, нет, да”.
Через проезд стояли другие люди и кричали “нет, нет, да, нет!”. Холодцов пошел к ним, чтобы расспросить о произошедшем, получил мегафоном по голове и потерял сознание.
Он открыл глаза от сильных звуков увертюры Петра Ильича Чайковского “1812 год”. В голове гудело. Шелестел по брусчатке палый лист; по чистому, уже осеннему небу плыло куда-то вбок отдельное облачко, опрокинутый навзничь Минин указывал Пожарскому, где искать поляков.
Холодцов осторожно приподнял тяжелую голову.
Перед памятником, обняв свой ящик со струнами, наяривал Ростропович. Транзистор бурчал голосами экспертов. Ход выполнения Указа № 1400 вселял сильнейшие надежды. Красная площадь была полна народу; в первом ряду сидел президент.
Холодцов слабо улыбнулся ему с брусчатки и начал собираться с силами, чтобы пожелать успехов в его неизвестном, но безусловно правом деле, – но тут над самым ухом у Холодцова в полном согласии с партитурой ухнула пушка. В глазах стемнело, грузовик со звоном въехал в стеклянную стену телецентра; оттуда ответили трассирующими.
Оглохший Холодцов попытался напоследок вспомнить, был ли в партитуре у Чайковского грузовик с трассирующими, но сознание опять оставило его.
На опустевшую голову села бабочка с жуликоватым лицом Сергея Мавроди и, сделав крылышками, разделилась натрое; началась программа “Время”. Комбайны вышли на поля, но пшеница на свидание не пришла, опять выросла в Канаде, и комбайнеры начали охотиться на сусликов. Из “BMW” вышел батюшка и освятил БМП с казаками на броне; спонсор, держа за ягодицу голую девку в диадеме и с лентой через сиськи, сообщил, что красота спасет мир; свободной рукой подцепил с блюда балык, вышел с презентации, сел в “Мерседес” и взорвался. Президент России поздравил россиян со светлым праздником Пасхи и заодно, чтобы мало не показалось, с Рождеством Христовым. Потом передали про спорт и погоду, а потом депутат от фракции “Держава-мать” с пожизненно скучным лицом бывшего капитана милиции полчаса цитировал по бумажке Евангелие.
Закончив с Иоанном, он посмотрел с экрана персонально на Холодцова и закончил:
– А тебя, козла, с твоим, блядь, рыбьим жиром мы сгноим персонально.
Холодцов вздрогнул, качнулся вперед и открыл глаза. Он сидел в вагоне метро. На полу перед ним лежала шапка из старого, замученного где-то на просторах России кролика, – его шапка, упавшая с его зачумленной головы. На шапку уже посматривали несколько человек.
– Станция “Измайловская”, – сказал мужской голос.
Холодцов быстро подхватил с пола упавшее, выскочил на платформу и остановился, соображая, кто он и где. Поезд хлопнул дверями, прогрохотал мимо и укатил.
Платформа стояла на краю парка, а на платформе стоял Холодцов, ошалело вдыхая зимний воздух неизвестно какого года.
Это была его станция. Где-то тут он жил. Холодцов растер лицо и на нетвердых ногах пошел к выходу.
У огромного зеркала возле края платформы он остановился привести себя в порядок. Поправил шарф, провел ладонью по волосам, кожей ощутив неожиданный воздух под ладонью. Холодцов поднял глаза. Из зеркала на него глянул лысеющий, неухоженный мужчина с тревожными глазами. Под этими глазами и вниз от крыльев носа кто-то, прямо по коже, прорезал морщины. На Холодцова смотрел из зеркала начинающий старик в потертом, смешноватом пальто.
Холодцов отвел глаза, нахлобучил шапку и пошел прочь, на выход.
Ноги вели его к дому, транзистор, что-то сам себе бурча, поколачивал по бедру.
В сугробе у троллейбусной остановки лежал человек. Он был свеж, розовощек и нетрудоспособен. Он лежал вечной российской вариацией на тему свободы, лежал, как черт знает сколько лет назад, раскинув руки и блаженно сопя в две дырочки. Холодцов осторожно потеребил его за рукав.
…Холодцов вздрогнул и открыл глаза. Он лежал в сугробе у остановки, а над ним стоял человек и, держа его руку в своей, искал на ней пульс. Лицо у человека было знакомое по зеркалу, но состарившееся и тревожное.
– В порядке, – успокоил его Холодцов и снова заснул.
…Холодцов постоял еще немного над недвижным телом и энергичным шагом двинулся вон отсюда – по косо протоптанной через сквер дорожке, домой. Потом сорвался на бег, но скоро остановился, задыхаясь.