А к обеду такое на скатерке развернулось, что встал Федоткин из-за стола ближе к ужину – и стоял так, вспоминая себя, пока его под локоток в сауну не отвели.
В сауне-то его по настоящему-то и проняло: плескал Федоткин пивком на камни, с мозолисткою шалил, в бассейне тюленьчиком плавал, как дите малое, жизни радуясь. Под вечер только вынули его оттуда, вытерли, в кабинет принесли да перед листом бумаги посадили, откуда взято было.
Посмотрел Федоткин на лист, а на нем написано: “Насчет Конституции”. И подчеркнуто трижды. А что насчет Конституции? И почему, например, именно насчет нее? И что это такое вообще? Задумался Федоткин так крепко, что даже уснул. Его в опочиваленку и перенесли, прямо с “паркером” в руке.
А к утру на скатерке снова еды-питья накопилось, и в персонале такое гостеприимство прорезалось, что никакой силы-возможности отлынуть Федоткину не было. В общем, вскорости обнаружилось, что за бумаги садиться – только зря туда-сюда “паркером” щелкать.
Ну, во-от…
А однажды (это уж много снегов выпало да водой утекло) проснулся Федоткин, надежа народная, в шестом часу пополудни. Кваску попил, поикал, полежал, к душе прислушиваясь: не захочет ли чего душа? – и услышал: пряника ей захотелось, мерзавушке.
Он рукой пошарил – ан пряника-то под рукой и не нашлось! Огорчился Федоткин, служивого человека позвал. Раз позвал – нету, в другой позвал – тихо. Полежал еще Федоткин, а потом встал, ноги в тапки сунул и побрел, насупив брови до самых губ, пешком по Кремлю.
И когда нашел он того служивого – спал, зараза, прям на инкрустации екатерининской! – то, растолкав, самолично надавал ему по преданным сусалам, приговаривая, чтобы пряник впредь всегда возле квасу лежал! И уже бия по сусалам, почуял: вот она когда самая демократия началась!
Тут Федоткин трубку телефонную снял, всему своему воинству радикулитному сбор сделал – и такого им камаринского сыграл, что мало никому не показалось, а многим, напротив, показалось весьма изрядно. Все упомнил, никого не забыл, гарант общерасейский! И насчет меню, и обивкой ультрамарин непосредственно в харю, и про паркет – чтобы к завтрему переложить его елочкой к дверям, да не елочкой – какие, блин, елочки! – ливанским кедром.
А насчет листка того, с Конституцией, он с дядькой посоветовался, который приставлен был от случайностей его беречь. Тот врачей позвал, и врачи сказали: убрать ту бумажку со стола к чертовой матери! Вредно это, на нервы действует.
Да и то сказать: какая Конституция? зачем? мало ли их было, а что толку?
Насчет же России тоже однажды, после баньки, решилось довольно благополучно, что она уж как-нибудь сама. Великая страна – не Швейцария какая-нибудь, прости господи. Распрячь ее, как лошадь, да и выйдет куда-нибудь к человеческому жилью.
Если, конечно, по дороге не сдохнет.
Трын-трава
Максиму Солнцеву
На самом деле все должно было случиться совсем не так.
Если бы этот придурок не попросил карту на шестнадцати очках, девятка пришла бы к моим двенадцати, дилер бы сгорел, и всем было бы лучше – и мне, и придурку, а дилеру все равно, потому что деньги не свои.
И я бы встал из-за стола, и на улице встретил бы создание небесной красоты, и на весь выигрыш купил бы цветов, и черт знает чем занимался бы с небесным созданием всю ночь – вместо того чтобы сидеть в “обезьяннике” после того, как, выйдя из казино, послал на все буквы милиционера, приставшего с проверкой документов.
В общем, вечерок не сложился.
И все-таки, вспоминая ту девятку, приятно думать, что все могло быть совсем по-другому…
Царь Петр Алексеевич третий месяц жил под чужим именем в Амстердаме, изучая точные науки, фортификацию и корабельное ремесло.
Не забавы ради он мозолил руки на верфях Ост-Индской компании; грела душу дальняя мысль – по возвращении на родину поставить на уши златоглавую, выписать клизму дворянству, дать пенделя боярам и, начавши с осушения чухонских болот, сделать Россию мореходной державой с имперскими прибамбасами. Чтобы боялись и на много веков вперед вздрагивали при имени!
Крови – знал государь – будет залейся, но крови он не страшился. Привык с малолетства, что без красной юшки на родине и обеда не бывает, а если гулька без смертоубийства, то вроде и вспомнить нечего. А тут целая империя!