Короче, были у Петра Алексеевича серьезные планы на жизнь.
Но однажды. впрочем, будем точны. Не однажды, а именно вечером пятого октября 1697 года, возвращаясь в посольство, государь проскочил нужный поворот – и еще минут пять, грезя о мировой державе, мерил сапожищами амстердамские набережные, пока не очнулся в совершенно незнакомом месте.
Желая узнать, где он и как отсюда выбраться, царь заглянул в ближайший кабак – и остановился, пораженный незнакомым запахом. Сладковатый запах висел в помещении, идя от полудюжины самокруток, тлевших в узловатых моряцких пальцах.
Будучи человеком любознательным и бесстрашным, царь шагнул прямо в народ и на плохом немецком попросил курнуть. Ему дали курнуть, и государь, выпучив глаза еще более, чем организовала ему природа, в несколько затяжек вытянул весь косяк. Хозяин косяка пробовал протестовать и даже схватил царя за рукав, но получил по белесой башке русским кулаком и, осев под стол, более в вечеринке не участвовал.
Докурив, царь, под одобрительный гул матросни, выгреб из карманов горсть монет и потребовал продолжения сеанса – ибо зело хорошо просветило ему голову от того косяка! Единым разом увидел царь город на болотах, мосты над рекой, львов у чугунных цепей; увидел дворец и фейерверк над дворцом. Потом по широкой воде поплыли корабли, и уже на средине косяка выяснилось, что плывут те корабли в субтропиках.
К концу первой закрутки был вторично взят Азов. Турки бежали, растворившись в районе кабацкого гальюна. Матросы с уважением прислушивались к ошметкам басурманской речи; иноземных галлюцинаций понимать они не могли, но масштаб разумели.
Когда, круша инвентарь, царь принялся мочить Карла Двенадцатого, хозяин кабака попросил очистить помещение. Не рискуя тревожить детину, просьбу свою он обратил к соотечественникам. Матросы взяли гиганта под руки и осторожно, чтобы не мешать течению процесса, вывели его на воздух.
Детина бормотал в беспамятстве, дергал щекой и вращал глазными яблоками в разные стороны, и один из матросов заметил другому по-голландски, что этот человек напоминает ему божию грозу.
Матрос тоже был хорош.
Так и не выведав у божией грозы домашнего адреса, гуляки прислонили потерпевшего к парапету и пошли восвояси. Через минуту их путь в темноте пересекла группа иноземцев; иноземцы вертели головами и нервно переговаривались.
Они кого-то искали.
…Обрыскав с посольскими амстердамские полукружья, Алексашка Меншиков царя нашел – тот спал прямо на набережной и был не то чтобы пьян (уж пьяного-то царя Алексашка видал во всяких кондициях), а – нехорош.
Верный мин херц хотел устроить столяру Петру Михайлову выходной – и наутро велел посольским не будить государя, но государь проснулся сам и, посидев немного в размышлении, на работу пошел.
Работал, однако, без огонька, не зубоскалил, товарищей не подначивал, в рожу кулачищами не лез – словом, был сам не свой. По колокольному сигналу воткнув топор в недотесанное бревно, Петр Алексеевич, отводя глаза, сообщил, что в посольство не пойдет, а пойдет к анатому Рюйшу – посмотреть, как в Европе режут мертвых.
Ни к какому Рюйшу он, разумеется, не пошел, а направился в иную сторону.
Встревоженный Алексашка тенью следовал за государем.
Пересекши три канала, царь остановился в сомнении, подергал щекой; повернул за угол, вернулся. Подкравшись к государю поближе, Алексашка всмотрелся и похолодел: царь принюхивался! Глаза его были прикрыты, ноздри ходили как у собаки.
Петр Алексеевич дернул щекой, зрачки блеснули в слабом свете газового рожка, и, нагнувшись, он вошел в какую-то дверь. Меншиков переждал на холодке с десяток минут и, перекрестившись, вошел следом.
Гомон оглушил его. Царя Алексашка увидел сразу: сидя среди сброда, тот курил – но не трубку, крепкий запах которой давно выучило царское посольство, а козью ножку. Сладковатый дым стелился под потолком.
Когда царские глаза, блуждая, дошли до Алексашки, тот изобразил лицом удивление и даже руки раскинул: мол, надо же, какая встреча! Но вся сия театра осталась неоцененной: царь за Алексашку взглядом не зацепился, и второй раз за вечер мин херца пробрало крупными мурашами по спине.
Кошачьим шагом он подобрался к лавке и окликнул государя по имени-отчеству. На свое имя царь отозвался расслабленной улыбкой – и остановил таки взгляд.
– Это я, Алексашка Меншиков, – сказал вошедший правду чуть ли не первый раз в жизни.
– Вижу, – сказал Петр.
Мин херц обрадовался.