— Знаю, — глухо отозвалась я. — Значит, вы решили, что если нельзя ему память вернуть, то надо нас по второму кругу пустить? Все с самого начала?
— Ну, Абсентус сказал, что при «сопутствующих ассоциативных факторах», это он, видно, лавку мою имел в виду и твой «смутный образ», Стах, вполне вероятно, сам сможет кое-что вспомнить. К тому ж, слова пророчицы, — глубоко вздохнула подруга.
— Это ты про «вечное» между нами притяжение?.. Ну, тогда, вспомни еще и другое ее пророчество… Любоня.
— Ась.
— Я не хочу по второму кругу. У нас с ним нет будущего. Оно закрыто. Ну, или перерублено, как тебе угодно.
— Но, ведь, ты его до сих пор любишь?
— Да. Я его до сих пор люблю. И сегодня, когда его увидела… с этим ободком на волосах. Он его раньше никогда не носил. И глаза. Они тоже изменились. Будто в черноту капнули воду. Но, это по-прежнему — его глаза…
— Ну, что ж… — скривилась Любоня. — Раз ты так для себя решила, беги, подруга. Спасайся от своей судьбы. Только… подай мне сначала мой порошок. Он — в ридикюле. Мне ведь, действительно, с утра… — повело ее, вдруг, прямо с диванчика, в обнимку с моей сумкой.
— Любоня!
— О-ой… — выдохнула побледневшая девушка. — Я ведь тебя не обманывала. Попробуй это с тобой. Да мне вообще надо памятник водрузить за мои многомесячные непосильные извивания.
— По-моему, ты уже бредишь, — обхватив, потащила я ее на кровать в соседнее с моим, супружеское гнездышко. — На счет памятника.
— Ага. Тебе бы такую подругу, как ты. Поняла бы… Евся.
— Что?.. Давай, только аккуратно ложись… Ботинки… Та-ак. Тишка сейчас за твоим лекарем пошлю. Он быстро обернется.
— Так ты, значит…
— Конечно… нет, — обреченно вздохнула я, а потом не удержалась и хмыкнула. — Так что, сумку мою из рук можешь выпустить. Памятник…
Конечно, нет. Ну, кому я ее брошу? И на чьи хрупкие плечи ляжет такая вредная беременная ноша? Да на нее только у Русана — иммунитет. Но, по драматичному для меня стечению обстоятельств, присутствие его временно в Медянске отсутствует — в Барщик Любонин супруг укатил по делам своих родственников. Так что, остаюсь я и бесовская парочка. Хотя, Гуля — тоже не в счет. Она сама мою подругу побаивается, а значит, авторитета — нуль.
Вот с этими «радостными» мыслями мы и шагали сейчас по узкой окраинной улочке в сторону дома Абсентуса. Точнее, я шагала, выбрызгивая талую воду из под тротуарных досок, а Гуля белой ушастой простухой трусила следом.
— Евся, — фыркнула она на очередной мой фонтан, и, тряся лапками, забежала вперед. — А можно, и мне с тобой?
— Куда? В лес?
— В лес. Я по запахам соскучилась, — скуксила бесовка мордашку.
— Так ты же никогда в лесу не жила?
— Подумаешь… Ведь ты знаешь, о чем я? Ты же сама?
— Ну да, я сама, — в ответ расплылась я, а потом великодушно кивнула. — Ладно, пошли.
Хотя, составить себе компанию, собиралась предложить Гуле сама — вдвоем всегда веселей совмещать полезное с приятным. Потому что, еще в сентябре, за огородами рядом с домом мага, нашла небольшой клочок смешанного леса, с очень ценной травой под его янтарными соснами. Адона называет ее боровихой. Готовит отвары на родниковой воде и настои на местном ядреном самогоне. И собирает два коротких сезона в году: под первым снегом осенью, и из-под последнего — весной. Но, оно того стоит, так как травка эта для женщин… как бы тетка Свида выразилась… «манна небесная». Правда, жутко горькая на вкус. Я же планировала упоить ею подругу. Потому что, порошки лекарские, конечно, хорошо. Но, дриадские средства, веками проверенные — еще надежнее. А то, что у нас два дня назад произошло, желательно, чтобы больше не повторялось. Пусть важный Любонин лекарь и говорит: «Середина срока — опасностей много».
В лес мы свернули за два дома до алхимического жилища, минуя длинный ветреный проулок. И вдоль огородных изгородей (а в паре мест, так и по ним самим), двинули дальше. И в результате окунулись обратно в серую зиму. Пришлось, подобрав юбку, и проваливаясь в снег на всю высоту ботинок, пробираться к заветной прогалине, обозначенной мной в сентябре, как «две сосны, похожие на кривые ноги». Это такой ориентир. Гуле повезло больше, потому как у нее вес — меньше. И вскоре белый с кисточкой хвост, мелькая все дальше меж отсыревших деревьев, вовсе исчез в молодом сосняке. Ну да, пусть побегает. Когда еще? У меня же было дело гораздо серьезнее — боровиха.