Пролог
Практически полная тишина изредка прерывалась треском дров в камине. Старик сидел, отвернувшись от своей публики, и перемешивал кочергой хворост с поленьями. Он молчал.
Дети понятия не имели, кто он такой и откуда пришёл, но так было даже лучше. Безымянный и молчаливый, он воплощал в себе атмосферу таинственности и вопросов, притягивая взгляды малышни, как магнит. Сгораемые от любопытства, ребята всё же держались от него на некотором расстоянии. Этот с тарик появился в их краях внезапно, без предупреждения, но казалось, что все вокруг его знали, и то ли ожидали его прихода, то ли боялись. Неясно. Так или иначе, все взрослые к его прибытию были взволнованы, как никогда; но при этом ничего не объясняли, от вопросов отмахивались. Это было до ужаса странно. Дети знали: если в деревне всё замирало в каком-то предвкушающем напряжении, то обычно это было как-то связано с караванами. Они приезжали когда из ближних, когда из дальних городов, пару раз даже прибывали торговцы из самой (!) столицы. И дети разделяли возникающее в то время волнение, ведь приезд каравана — это праздник. Всё оживлялось, украшалось, можно было весь день проводить на улице, и никому из родителей не будет до этого дела. И всё же, в те редкие деньки взрослые выглядели как-то… иначе, что ли. Не такими опасливыми.
Многие из тех детей, которые обещали быть здесь, не пришли — наслушались страшных рассказов и предпочли остаться дома. За некоторыми пристально смотрели родители, и без спросу им было не выйти. Кто-то не прошёл последние полпути. Ещё несколько исчезли прямо перед тем, как постучать в дверь. Но те, кто тогда сидел рядом с камином, пришли лично узнать, что в этом старичке такого особенного.
Но пока что не было причин полагать, что их любопытство и смелость были вознаграждены: старик еле отреагировал вообще на то, что в его комнате собралось под дюжину детей. Возможно, он к этому привык, но детвора думала совсем не об этом. Кто же он всё-таки такой? Ни имени, ни места, в котором он родился — ничего не было известно. Даже его лицо было скрыто капюшоном, и никто б, возможно, и не понял, сколько ему лет, если бы не старческий кашель.
Казалось, он ничего не видит и не слышит, но незваные гости не решались покинуть его временное пристанище. Вдруг он просто чего-то ждёт? Может, его слова обладают такой силой, что ему нельзя разговаривать с простыми людьми? Может, он общается только с гномами и с мудрейшими из эльфов?
Эти вопросы приковали детей к этому месту покрепче всяких цепей. Они продолжали сидеть на широком ковре, заворожённые той таинственной тишиной, которая наполнила собой дом старика.
Но прошло время, и, как это часто происходит, свои плоды принесло терпение, а не любопытство:
— И что ж вы тут все собрались, м?
Голос у незнакомца был хриплый, низкий. В общем-то именно такой, какой и полагается иметь старикам. Но детям казалось, что сам голос их предков взывает к ним в облике древнего старца, чтобы сообщить что-нибудь крайне важное.
— Дяденька, а как вас зовут? — сразу нашёлся какой-то мальчуган, который пришёл одним из первых.
Дед, всё ещё сидя спиной к детям, издал короткий смешок.
— Да какой я тебе дяденька, внучок? — насмешливо поинтересовался незнакомец, наконец повернув к детям голову. К сожалению, капюшон был так огромен, что лица по-прежнему было не разглядеть. — Я сотни видел таких, как ты. Каждый из них спросил, какое у меня имя. А я достаточно повидал, чтобы отвечать закрытыми дверьми.
Ребята стушевались, начиная переглядываться. Они не могли понять, нужно ли продолжать расспросы, или же старик просто хочет их выгнать. Но до того ведь не выгонял. Кроме того, как можно вот так вот просто уйти, когда завтра его, возможно, в этой деревне уже не будет? Загадочные путники — это ведь слишком интересно. И слишком редко, чтобы ничего не разузнать.
Так что дети, помявшись, посидели ещё несколько минут, в течение которых старик уже развернулся к ним полностью и попросту сидел, не говоря ничего. В конце концов он поставил локоть на ручку кресла, на котором сидел, и задумчиво протянул:
— Что ж, получается, что вы зря сюда явились? Так, выходит?
Какая-то девочка лет шести уже начала осторожно дёргать старшего брата за рукав, опасаясь, что старик сейчас будет ругаться и потом пожалуется их родителям, дескать, старому человеку покоя не дают. Им и так за это частенько попадало от вдовы кузнеца и одного ворчливого деда, любившего вечерами сидеть на лавочках. К чему самим напрашиваться на выговор? А тут ещё и всплывёт, что они сюда пробрались, не спросив разрешения. Так что, возможно, жест этой девочки подействовал бы, и дети бы вскоре разошлись, но тут, старик, подумав, заговорил снова: