Басы. Олеся начала с басов. Медленно подключила металлический тихий перезвон, который чем громче играл, тем более глухим становился, дополняя басы. Струны. Инструмент подобный арфе. Модифицированный ею. Как гулко это звучало. Еще одна труба отточила звучание струн, теперь они резали по живому. Будто бичи раздирали кожный покров, пробираясь все ближе и ближе к душевным ранам. Это была её собственная боль. А он принял на свой счет. Как упрек, который она не высказывает ему, и даже выказать не хочет. И вдруг горячая струя звуков из изогнутых трубок, чьи выходы были перекрыты тонкими пластинами. Пластины дрожали, сотрясая воздух вокруг. Свежие порезы от струн—плетей заболели, обожженные огнем.
Перед его глазами в смутных очертаниях звуковых волн всплывали картины горящего дома. Как стены отплясывали смертельный танец, а партнерами им были тени, что даже сквозь огонь накладывались на них. Громкий взрыв, словно пистолетный выстрел или мультяшный бум. Каким нереальным все казалось, словно во сне, в самых нечестных из его мечтаний. Мысли на уровне рефлексов. К чёрту всё! К чёрту всех! Второй этаж, вторая дверь справа по коридору направо! Четкость, смелость и целеустремленность, словно годы работы пожарным за спиной. Все действия будто по наводке, и даже огонь казался таким холодным, мягким, обволакивающим. Словно говорящим ему через плечо: «Проходи, милый друг. Она уже ждёт» Как лицемерно с его стороны, считать, что Андрей сочтет его другом. Того, кто покушался на жизнь его любимой, и удачно избавился от её семьи. Хотя чему удивляться, нечистый никогда не ждет, что исполненные им желания удовлетворят заказчика. Слишком уж те привередливые.
– Ты злишься на меня?
Тихо и неуверенно вывалился из него вопрос. Уста не смогли удержать слов внутри. Но музыка заглушила их полностью. Черными печальными мазками закрашивая все звуки вокруг, все мысли в округе. Муж покойной не присутствовал уже на похоронах, кортеж уехал, а он вздернулся на той же веревке. Ведь никто не выбросил её, даже полиция оставила на месте.
Ветер разносил её игру, смешивая и разбавляя на свой лад. Получались густые краски депрессии или едва различимые оттенки апатии. В любом случае оставляло отпечаток на людях. На одном пареньке, который изучал финансовый рынок и рынок ценных бумаг. С акциями местных компаний, чье производство находится в непосредственной близости, он планировал играть на понижение. Услышав бренные звуки, донесенные сильным ветром до него издалека, он вложил все, что у него было и начал делать ставки, в частности, приобретая акции конкурентов этих самых компаний. Профит был ему обеспечен, но он не знал, как деньги помогут остановить то, что непонятно ему. На новостных порталах вновь сообщали о всплеске усталости в регионе и апатии. Стали замечаться случаи самоубийств и бытовых преступлений. Резкий скачок для спокойного района. Но ему было безразлично. Деньги уже списывались с его счета.
Когда игра на оркестре закончилась, ветер продолжал шуметь за стенами, а Андрей поправлял пневматическую установку и инструменты, которые он сам собирал, отливал, выковывал по чертежам Олеси. Она стояла в стороне и задумчиво наблюдала за его действиями. Его глаза слезились во время её игры, щеки горели, а губа вечно закусывалась. Она хотела упрекнуть его за слабость, за мягкотелость, что он проявляет, а он только киснет, как губка. Её это раздражало. Могла бы, то устроила байкот и неделю с ним не разговаривала. Но такой вид наказания для неё недоступен. Это уже и так была пытка. Олеся подошла к нему с серьезным лицом, толкнула в плечо. Он обернулся, и она показала на себя и шаги двумя пальцами.
– Я тебя…
Олеся смотрела со злым лицом.
… не держу.
Она показала средний палец и села в машину на заднее сидение.
– Ну и зачем ты меня пытаешь?
Автомобиль выехал со склада, Андрей вышел закрыть ворота. И не успел он обратно сесть в за руль, к нему, спеша, подошел местный участковый.
– Стойте! Это Ваше помещение?
Андрей встал в легком ступоре, его глаза покосились на Олесю. Та уже выглядывала в открытое окно. Полицейский представился им и повторил вопрос.
– Это наше помещение.
– Раз так, тогда я должен осмотреть его.