— Я чувствую, что мне с тобой спокойно, — она по-прежнему не открывала глаза. — Не знаю, почему. От тебя идет какая-то волна силы и уверенности. Мне с тобой хорошо и спокойно.
— Персиковый сок будешь пить?
— У тебя потрясающая манера менять тему разговора. Да, буду. Мне рассказывали, что ты не пьешь кофе по утрам.
Он принес из холодильника персиковый сок, и только тогда она открыла глаза, чтобы взять стакан. Катрин села на кровати и Боксон заметил:
— Мне нравятся веснушки на твоей груди…
— Ага, вчера вечером ты мне об этом уже говорил.
— Если тебе это неприятно, я могу об этом не упоминать…
— Глупый Чарли! Женщине не может не нравиться, когда мужчина восхищается её телом.
— Помнится, кто-то мне об этом рассказывал…
— Да ну?!
— Чтоб мне провалиться! Но это было так давно, что я уже не помню подробностей.
— Придется мне освежить твою память.
— Тогда миллионы мужчин с острой памятью сдохнут от зависти!
— Мне наплевать на миллионы других мужчин! Хотя без них было бы невыносимо скучно.
— Ты умеешь быть женщиной, — сказал Боксон, когда Катрин обняла его. Я говорю не о сексе, его техника — ещё не самое главное. Нет, ты просто знаешь, как и что нужно мужчине. Вот ты сейчас всего лишь обняла меня — а ведь именно это мне и было нужно…
— Ты очень хороший, Чарли…
— Просто я люблю тебя, темноглазая женщина…
…В полдень Боксон вышел на улицу к газетному киоску. На первой странице скандального таблоида «Молва» выделялся огромный заголовок: «Наша Катрин и палач Анголы». На развороте — несколько фотографий: Катрин Кольери на сцене Карнеги-холла, Боксон с бутылкой виски на фоне горящего грузовика, перебинтованный чернокожий мальчик, которому взрывом мины оторвало обе руки, Боксон и Кольери в парке Версаля, и они же — на крыльце китайского ресторана. Прилагаемая статья была выдержана в надрывно-истерических тонах.
Менее скандальные газеты тоже вынесли событие на первую полосу, но заголовки были более сдержанны. Боксону больше всего понравился заголовок из «Либерасьон»: «Её легионер», с намеком на известную песню Эдит Пиаф. Он купил и другие газеты.
— У тебя убийственный вид из окна и почему-то нет африканских сувениров, — такими словами встретила его Катрин, глядя на глухую кирпичную стену дома напротив. — Здесь раньше была комната горничной, да?
— В моей пещере нет окон, — ответил Боксон. — У меня только запасные выходы. А африканские сувениры крайне опасны для белых — сенегальцы однажды мне рассказали, что в маски и статуэтки местные колдуны вселяют злых духов, и купивший сувениры турист, вернувшись домой, болеет и умирает от малопонятной и неизлечимой болезни. Я поверил сенегальцам. Кстати, представь себе, Кемпбелл не ошибся — мы с тобой в газетах!
Она полистала страницы, задержав внимание на военных фотографиях Боксона.
— А ты не лишен позёрства!
— Это не позерство, это жизнь на сто десять процентов. Я не виноват, что обыватели не могут мне простить серость своего существования.
Катрин остановилась на статье про палача Анголы.
— Это тоже жизнь на сто десять процентов?
— Это больше, чем просто жизнь. Это — её изнанка.
— Ты ставил мины в Анголе?
— Я не только ставил мины в Анголе, я там воевал.
— На твоих минах могла взорваться дети?
— Ещё как могли. На войне как на войне.
— Я понимаю, что на войне, как на войне, но… Этот ребенок мог взорваться на твоей мине?
— Мог.
— Ты понимаешь, насколько это страшно?
— Страдания детей — это самое страшное, что может быть в жизни, Катрин. Я могу привести сотню аргументов в свое оправдание, доказывать тебе, что я ничуть не виноват, но я никогда не вру сам себе — и за свои грехи я отвечу сам. Я, конечно, могу попросить тебя никогда не касаться этой темы — и ты, возможно, выполнишь мою просьбу, но мой грех от этого не будет легче, да и не хочу я, чтобы между нами была хоть какая-то зона молчания. Когда я выбрал свою дорогу, я знал, на что шел. «Палач Анголы» это, пожалуй, слишком громко, но на войне как на войне, прости за повторение. Я ставил мины, я стрелял в людей, я резал их ножом, я воевал. И я знаю, насколько это страшно. И осознание этого греха — плата за ту свободу, которую я имею, это цена тех денег, которые мне платят. Кто-то назовет эти деньги грязными, но мне нравится моя жизнь — даже если я ей иногда безумно рискую. Что, разумеется, не является для меня оправданием. Кстати, моя рубашка тебе очень к лицу.
— Намек сменить тему?
— Тему солдатского греха и покаяния можно продолжать бесконечно. Если это тебе доставит удовольствие, я готов говорить о псах войны часами — все это было продумано и передумано за долгие годы тысячу раз. И вывод я сделал такой: нам нет никаких оправданий, кроме одного — за свои грехи мы платим своими жизнями, что весьма немало. Будем рассуждать дальше?