Еду в Электричке до Гринвича уже минут пятнадцать, уши наслаждаются I Hate Everything About You , впитывая каждое слово, будто молитву.
Руки стали холодными, несмотря на то, что я их кутаю в длинные рукава темно-зеленой худи. Косуха не особо спасает от пронизывающего сквозняка, но закрыть окно не могу, потому что неподалеку от нас едет бомжеватого типа человек с соответствующим запахом. Укутавшись посильнее в свои оверсайз вещи, я прислонилась головой к окну и закрыла глаза.
Снова вспоминаю бабушку. Свое пятнадцатилетие я встретила на кладбище… Это было не так, как с папой. Его похороны я помню от и до. Не совсем понимала, что происходит, пока не увидела его, лежащего в гробу. Бледного, неподвижного… Тогда я стала плакать и просить, чтобы он перестал так глупо шутить.
Похороны бабушки прошли словно в тумане. Знаете, вот это чувство? Когда вам кажется, что вы счастливы, что вот сейчас готовы горы свернуть… а потом бац - и нет больше ни гор, ни людей, ради которых ты готов был что-то делать. Она так активно готовилась к моему дню рождения, так старалась сделать какой-то невероятный праздник… А я упорно делала вид, что не догадываюсь об этом. Вот такие игры у нас были. И мы обе были счастливы, казалось. Но за неделю до этого она вдруг упала на кухне. Скорая помощь увезла ее в больницу.
Там, посмотрев документы, мне сказали диагноз — глиобластома головного мозга. Бабушка знала о нем, но ничего не делала… Потому что сказали, что уже поздно, да и продлить жизнь можно всего на год-два, но качество жизни не факт, что сохранится. Я тогда выбежала из больницы, села на ступеньках и просто разрыдалась, не обращая внимания на окружающих людей.
Молодой доктор по имени Ливий смог меня успокоить и объяснить, что это не предательство с ее стороны, что так она просто хотела побыть со мной в здравом уме и чистом сознании как можно дольше. Понимание, почему она так сильно хотела сделать этот чертов праздник таким большим, ещё больше выбило из колеи. Бабушка пришла в себя через два дня. Все просила прощения, что не успела подготовить все… Глупость, такая глупость! Я ведь ни в чем ее не упрекала…
Я сидела, плакала, обнимала ее руку и уговаривала лечиться. Я обещала, что буду за ней ухаживать, делать все, но глиобластома была убедительнее меня.
Последние ее слова отпечатались в памяти гравировкой на подкорке:
— Эва, милая моя девочка. Будь счастлива, прошу. Не закрывайся от людей. Позволь им разглядеть в тебе ту милую красивую сильную девушку, какой ты являешься. Будь счастлива. Ради меня. А самое главное — ради себя.
Потом душераздирающий писк на мониторе, толпа врачей, мои крики, заглушающие все звуки вокруг. Руки, что оттаскивали меня от кровати, люди, что просили успокоиться, запах от нашатыря, что снова и снова приводил меня в чувство… И горькое разочарование в жизни, а потом твердое решение стать врачом-онкологом.
— Девушка, не уступите место? — толчок в плечо вывел из мрачных воспоминаний, что постоянно накрывали, когда я ехала домой.
Какая-то дряхлая старушка, сидящая рядом со мной, просила уступить место для женщины с ребёнком. И, нет, мне не тяжело это сделать, но почему, блин, всегда трогают меня? Оглядываюсь по сторонам, понимаю, что я проехала свою остановку. Теперь придётся идти пешком ещё по меньшей мере милю.
***
Домой я пришла намного позже обещанного, вся продрогшая, голодная и в предвкушении очередного скандала. Мама встретила меня дежурным приветствием, а потом начала издалека узнавать, в чем причина моего увольнения. Реммао был ее хорошим знакомым. Иногда мне казалось, даже слишком хорошим. Он имел сеть кофеен по нескольким городам, но в ту, куда устроил меня, любил сам частенько заглядывать…
— Эва, ты так не должна себя вести, — весьма странно, что она пытается сдерживаться, ее наманикюренные пальчики тихонько постукивают по столешнице. — Мистер Дуглас очень хорошо к тебе относится. Он многое тебе прощает. К тому же, это дополнительный доход нашей семьи.
— Мам, ты издеваешься? Какой дополнительный доход? Шестьсот баксов в месяц — это ничтожная сумма. К тому же, — акцентирую взгляд на ее свежем маникюре, — эта сумма, судя по всему, уходит у тебя на ногти, а не в погашение долга!
— Эва, перестань, — она, как обычно, начнет заливать мне сейчас всякую ерунду, — я все ещё вполне симпатичная женщина, мне даже нет сорока…
— Мам, тебе сорок будет через два месяца!
— И что? Я должна выглядеть презентабельно.
— Фу, ты не слышишь, как это мерзко звучит со стороны? Пре-зен-та-бель-но, — скривившись, я проговариваю слово по слогам, — ты будто продаешь себя.