— Эва, это исключено. Так быстро тебя бы не накрыло, но мы все обсудим, когда тебе станет уже легче. Как проспишься.
— Не нужно вести себя так, словно тебе не все равно! Ты отвратителен! — мои эмоции будто выкручены на максимум, они маятником колеблятся от похоти до почти истерики за доли секунды. Мозг закипает от переизбытка чувств, глаза наливаются слезами, которые я, моргая, выталкиваю на лицо.
— Эва, я не зло во плоти. Уж точно не для тебя, — он говорит это так буднично, спокойно, чем ещё больше выводит меня из себя.
— Ты торгуешь людьми! Это ужасно! Какие ещё тайны о тебе я не знаю?
— Я убиваю и ем детей на завтрак, — он шутит… пока меня трясет, пока я не знаю, как мне вообще разговаривать, смотреть в его сторону, он, блин, шутит… — Эва, не будь ребенком. Это всего лишь способ заработать самому и помочь заработать желающим.
— Скажи ещё, что все те, кто был на фото, добровольно подписываются на это все…
— Большинство — да.
— То есть, есть те, кого вы силой тащите сюда?!
— Это минимальный процент должников, которым приходится отрабатывать так свои косяки.
— Как ты можешь пользоваться этими деньгами?
Амен, ухмыльнувшись, проводит пальцем по шее, ведёт к плечу, задевая бретель платья, ниже по нему к груди, а потом возвращает взгляд к моим глазам.
— Ну ты тоже ими пользуешься, причем, весьма недурно. Мне нравится, как это платье смотрится на тебе.
Я, словно мороженое на солнце, таю от этого простого жеста.
— Причем тут твои деньги? Мне его Аш подарил.
— Да? Серьезно? Во-первых, с каких пор ты думаешь, что кто-то может ещё дарить тебе платья, во-вторых, почему ты вообще на него подумала?
— Это ты купил и прислал те платья? — я искренне удивляюсь, пока в голове проворачиваю все свои благодарности, которые остались без ответа от Аша.
— Естественно, я. Так что ты, piccolo, очень неплохо пользуешься этими грязными деньгами, — он сузил глаза, показывая, кто тут победитель.
Как бы не так. Не на ту напал.
— Если бы знала, от кого они, я бы в мешке мусорном лучше приехала, — ругаясь и бубня проклятия, я снимаю с себя платье, оставаясь только в прозрачных трусиках, одной рукой прикрываю грудь, а второй вешаю платье на Амена. — Забирай, я найду, в чем здесь ходить.
Амен жадно смотрит на меня, но не прикасается, пока я разрываюсь от противоречий.
Я рада, что он не
набросился на меня.
Я в истерике, что он не
набросился на меня.
Ещё немного поводив по мне взглядом, он отворачивается, а я чувствую невероятный холод, будто в комнате бушует сквозняк. Кожа покрывается мурашками… Как жаль всё-таки, что не от его прикосновений. Мне даже страшно становится от мысли, что бы я делала, позволь он себе поцеловать меня. Я бы сопротивлялась? Или сдалась бы без боя, потому что так быстро и просто нельзя разлюбить. Нужно время, чтобы вычистить черную дыру, зияющую на месте зарождающегося чувства… А потом ещё больше времени, чтобы ее заполнить, чтобы больше не ощущать себя картонкой, оболочкой, обрамляющей пустоту.
— Надень вот это, — он протягивает мне белый халат, взятый в комоде. — Где твой чемодан? Я скажу, чтобы его в комнату отвезли.
— А я без чемодана. Я думала… что у вас церемония… сегодня, — говорю, спотыкаясь через слово.
Он ничего не отвечает, только прислоняет ладонь ко лбу.
— Ладно. С одеждой разберемся. Матери скажу, что тебя укачало, ты пошла отдохнуть, на репетиции тебя не будет. Пей таблетки, они нейтрализуют действие препарата, которым тебя накачали.
— Я не доверяю тебе, я не знаю, что ты мне пытаешься сейчас скормить. Я не буду это пить… Позови Аша, он сможет меня успокоить. Он уверен, что это у вас официанты разносят такое шампанское…
— То есть, ему ты веришь?
— Естественно! Любому я сейчас верю больше, чем тебе! Аш, как минимум, не продает людей!
— Пф, — Амен прыснул в кулак, — Эва, он их не продает, верно… Он их покупает. У меня же…
В глазах просто плывет все. Нет, он врёт… точно врёт… Не могу же я так ошибаться…
— Эва, мне некогда с тобой возиться, быстро пей успокоительное, и я тебя отведу или отнесу в комнату. Мне нужно идти к гостям, обсудить важные дела.
— Амен, почему ты такой, ты ведь… — опять слезы, гребаные капли никак не хотят оставаться во мне, вытекая наружу, показывая истинное лицо… Такое жалкое и отвратительное. — Ты ведь был… тогда, во время наших встреч. Ты был добрым, хорошим… Это все было враньём?