Он замолчал и поднялся ступенькой выше. Елена задержала на нём взгляд, и удивилась своему наблюдению.
- Надо же! Не только красивый, но, оказывается, еще и очень привлекательный молодой человек! – Отметила она. - Интересно, он это знает? Судя по всему – нет. И не скоро узнает. Такие нежные маменькины сынки поздно созревают. Им мужественности недостаёт – вот в чём дело! И, уж конечно, такие не в моём вкусе!
Она повернулась к картинам, висящим на противоположной стене.
- Ну, как понравилась тебе Третьяковка? – Спросил за ужином Николай Сергеевич.
Ярослав многозначительно глянул на Елену. Та кивнула – поняла. – И папа туда же – «Третьяковка»!
- Надеюсь, Алена была хорошим гидом? – Улыбнулся Николай Сергеевич.
- Даже рта не открыла! Представь себе – большую часть времени мы провели на лестнице! – Откликнулась Елена. Она посмотрела на отца, потом на Славу и как-то озорно заулыбалась.
- Ироническая улыбка, конечно, предназначается мне, - подумал Ярослав. Покраснел и опустил глаза.
- И почему я чуть что - краснею? - Досадовал он сам на себя. - Когда же это кончится?! Вот она опять что-то сказала! Соберись! Нельзя терять нить разговора.
А Елена продолжала:
- Я ведь только чистую правду! Слава не даст соврать! Верно?
- Не дам! – Бойко, но очень тихо, ответил Ярослав, и смело взглянул на Елену. Взглянул, и тут же стушевался. - Ну, почему я чувствую себя каким-то подавленным рядом с ней? - Бойкость и смелость испарились. Остались недоумение и досада на себя.
А Елена смотрела на его смущенное раскрасневшееся лицо и думала: - Милые мальчики из провинции - умные, начитанные, красивые. Ну, чем вы уступаете нам – ровесницам из столицы? Тем, что Москва - закрытый город, а мы в ней живём по рождению, и щедро пользуемся благами цивилизации, которые она нам дарит? Успокойтесь, дорогие мальчики, этими благами пользуются далеко не все ваши ровесницы. Большая часть даже не осознаёт, что ими следует пользоваться, и пребывают в невежестве. А вы не догадываетесь об этом, и преклоняетесь, и робеете. Не стоит! Многим из них впору поклоняться вам. Вот и ты, Слава! Смелей! Знай себе цену!
- На какой лестнице - то? – Не понял Николай Сергеевич, и в который уже раз переспрашивал Елену.
- На главной лестнице, конечно! – Опомнилась дочь. – На лестнице, которая наверх, к первому залу ведет. - Пояснила она.
- Почему? – Недоумевал отец.
- Видишь ли, Слава никак не мог оторваться от Судковского! Скажи честно! - Обратилась она к Ярославу. - У тебя шея болит?
- Нет, - буркнул он и уставился в тарелку.
- А у меня болит. Шутка сказать – полтора часа, задрав голову, стоять.
- Но ведь мы не стояли, - чуть слышно оправдывался Ярослав.
- Конечно, не стояли. Как черепахи по лестнице карабкались.
- До какого же зала вы добрались? – Поинтересовалась Надежда Петровна. - Или потом прямо – галопом по Европам?
- Мамочка! За кого ты принимаешь Славу? Конечно, мы не пропустили ни одной стены. Добрались до Брюллова. К Иванову только заглянули. Но больше меня уже ноги не несли, и очень хотелось есть. Завтра продолжим.
- Может я завтра лучше один? – Нерешительно предложил Ярослав.
- Нет уж! С тобой интересно ходить. Представьте, я предложила ему послушать экскурсовода, а он отказался. Говорит: слушать экскурсовода, значит не иметь собственного мнения, потому что всё, как на блюдечке преподносится. Не успеешь еще полотно как следует рассмотреть, а тебе в голову уже вложили и тему, и значение каждого блика, и социальную подкладку. - Сообщила Елена слушателям.
- К тому же, мне доставляет удовольствие наблюдать за тобой, миленький Славочка! – Но это она произнесла уже про себя, не без тайной издёвки.
- Что ж! Слава – то, пожалуй, прав, - отозвался Николай Сергеевич. - Я тоже люблю сам рассматривать и решать, что к чему. Предпочитаю иметь собственное мнение. По-моему, ты, Наденька, тоже?
Надежда Петровна, молча, кивнула и продолжала слушать. Николай Сергеевич поставил на стол недопитый стакан чая и внимательно посмотрел на Ярослава.
– Знаешь, Слава, ты меня приятно удивил – рассмотрел Судковского! Он, конечно, утонул в лучах славы Айвазовского. Это, несомненно. Художником-то он был не менее даровитым. Но, вот беда! Прожил до обидного мало. Умер в 34 года от тифа. Руфин Гаврилович Судковский. Помнишь, Надя, когда мы были в Очакове, специально отправились к Военному собору поклониться его могиле?