– Нормально.
– А жаба из Роспотребнадзора не душит?
– Нет. Страйк, – довольно улыбаюсь я. – Подаренная мною выдра умилила его до глубины души. Ты не представляешь, что с ним творилось. Этот старикан разрыдался в моём кабинете как ребёнок.
– Сработало.
– Да, но чего мне это стоило! Я чуть не рихнулась, когда осталась с этим придурковатым зверем наедине. Еле вытерпела его за те полчаса, в течение которых дожидалась Корнелюка. До чего ушлая скотина! Такого мне там наделал в кабинете, ни на секунду оставить нельзя!
– Так это ж дикое животное, конечно. Ещё и хищник. Я вообще против их содержания в качестве домашних питомцев. Бред.
– Я испсиховалась вся! Провода пожрал, вазу разбил, диван подрал, нагадил!
Захар хохочет.
– Вот поэтому я даже собаку заводить не хочу. Гемор один.
– Ну, в этом мы похожи, – улыбаюсь я и делаю музыку погромче.
Как и планировали, направляемся на дачу, но перед этим решаем заехать на кладбище.
Сперва заходим к моей матери. Оставляем цветы, стоим пару минут, глядя на безмолвный, чёрный памятник с изображением красивой, молодой женщины, и отправляемся на могилу Троицкого-старшего.
– Привет, па, — по обыкновению здоровается с отцом Захар.
Как по мне, говорить с теми, чьё тело под землёй – сущая глупость. Но Троицкий убеждён в том, что умершие нас слышат. На тему души и потустороннего мира он может рассуждать часами. И не дай бог это слышит Корецкая. Как зацепятся языками, не разнять… Недавно Рената заявила, что, если верить его теории относительно существования иного измерения, то тогда она, с вероятностью до ста процентов, достанет Троицкого в аду, в который все мы непременно попадём.
– Оградку надо покрасить, – озвучивает он свои мысли.
– Найми кого-нибудь. А хочешь, нашего рабочего Руслана сюда отправим?
– Нет, не хочу, я сам, – ожидаемо отказывается. – Хоть после его смерти сделаю что-нибудь полезное.
Поднимается ветер, и я, кутаясь в джинсовую куртку, наблюдаю за парнем, присевшим у могилы.
Виталий Троицкий умер от онкологии год назад. Для Захара, не общавшегося на тот момент с отцом, эта новость оказалась настоящим ударом.
– Видишь, Ариш, как бывает… И хотел бы что-то изменить, а не могу.
Касаюсь его плеча в знак поддержки. Встаёт, отступает на шаг и тяжело вздыхает.
– Знаешь, как тяжело на сердце… – опять начинает терзать себя он. – Как подумаю, что сам лишил себя последнего разговора с ним…
Стискивает зубы и дёргает головой.
– Ты же не знал…
– Я мог услышать его. Мог сказать ему что-то важное. Мы ведь так и не помирились, а я хотел… Готов был наплевать на свою глупую гордость!
– Захар, не надо, – обнимаю его и ласково утыкаюсь в шею.
– Я вёл себя с ним как последнее дерьмо.
– Он ведь тоже часто был не прав, – спорю с ним я.
– Да неважно, что бы он ни делал в прошлом, надо было ехать к нему, когда он заболел, – глухо отзывается Захар.
– Не накручивай себя.
– Я не был с ним рядом. Ни до операции, ни после. Все заботы переложил на мать. Которая, к слову, хоть и была в разводе с Троицким, но всё же, в отличии от меня, нашла в себе силы на то, чтобы помочь ему. А я? Сидел как последняя мразь в Австралии. Думал, манипулирует как всегда. Даже не подозревал, что не выкарабкается…
В его голосе столько боли, что мне невольно становится не по себе. Я обнимаю его крепче и целую в щёку, слегка покрытую щетиной.
– Ты хотя бы знал его. Слабое утешение, но всё же. Свою мать я даже никогда не видела. Не имела возможности прикоснуться к ней, поговорить, узнать, какая она…
– Я теперь всю жизнь буду мучиться, Арин, – вдруг признаётся он. – И легче, знаешь, не становится. Ужасно понимать, что ты мог поступить иначе и не поступил… Проще ведь было спрятаться. Переложить ответственность. Сделать вид, что ситуация просто меня не касается.
– Захар…
Проще ведь было спрятаться. Переложить ответственность. Сделать вид, что ситуация просто меня не касается.
Отчего-то, совершенно неожиданно, его слова глубоко цепляют меня. Царапают острыми краями, забираются под кожу. Вынуждают провести параллель и задуматься о собственном малодушии.
Прокручиваю в голове последний месяц своей жизни и внезапно становится мучительно стыдно и невыносимо гадко… Никогда ещё не чувствовала подобного отвращения к себе.
Стоя там, я и решила.
Решила, что обязательно разыщу Громова.
И найду в себе силы на то, чтобы извиниться.
Может, тогда меня наконец отпустит…