И не было оружия сильнее, чем взор Королевы, всевидящий и острый. Королева знала обо всём, что творилось в огромных лесных владениях от Балтики до Нотециньских топей. Тот, на кого падал её взгляд, оказывался во власти могущественной хозяйки и не мог уже выбраться из лесных дебрей. А если и пытался, то блуждал по чащобе, как слепой, и на каждом шагу его преследовали мстительные лесные феи, во всём послушные Королеве. И никому не удавалось выбраться из тех мест и освободиться из-под власти повелительницы пущи, — приятным негромким голосом рассказывал лектор:
- Жила она в недоступном дремучем лесу, мох служил ей постелью, большие пни заменяли столы, а стволы поваленных грозою деревьев — скамьи. Если кто навещал её, Королева предлагала гостю место рядом, а служанки-феи подавали землянику, малину, ежевику, орехи и все, чем богато было лесное царство. Беседу её сопровождал хор лесных певцов: дроздов, снегирей, кукушек — неисчислимого множества птиц, одетых в разноцветные перья. Феи украшали дворец своей владычицы ветками бузины и жасмина. Воздух был напоен чудесным запахом свежих смол. А зимой седоусый мороз превращал жилище повелительницы лесов в прекрасный ледяной замок с тончайшей резьбой.
Эта польская сказка взволновала меня необыкновенно. Не раз бывало, что я, жившая в ранние свои годы в детском доме на краю небольшого городка в Ленинградской области, который окружал зелёной стеной бескрайний лес, часто надолго пропадала в этом лесу.
Я бродила тайными тропками, заросшими мухоморами, наблюдая за перелетавшими с ветки на ветку птицами. Найдя у себя на пути круг из камней и грибов, я невольно придумывала сказки о лесных феях или эльфах, нарочно выложивших его для меня, чтобы, переступив его, я могла бы попасть в настоящее сказочное королевство.
* * *
Когда я, возвращаясь с учёбы, садилась в автобус, на улице так восхитительно пахло серединой осени, так и веяло непередаваемой её атмосферой медленного умирания, увядания природы. Небо над моей головой тревожно серело, набухшие тёмные облака казались клочьями вываленной кем-то в грязи ваты. Чем-то гибельным, но тем не менее несказанно прекрасным пах сухой ветер, швырнувший мне в лицо ворох покрытых дорожной пылью листьев.
В автобусе меня встретили приглушённо-тусклые цвета и привычно скучающие лица. С кем-то неприятным и гортанным голосом бранилась мигрантка-кондукторша - сухая, смуглая женщина неопределённых лет со злыми чёрными глазами, похожими на оливки.
Заметив единственное свободное сиденье, я села, достав из сумочки увесистый старенький том с пожелтевшими, хрупкими от времени страницами. Должно быть, не одна рука касалась этой выцветшей обложки, под которой надёжно хранили свои секреты мифы саамов. Странички таили аромат старости и волшебства — нормальный запах для любой уважающей себя книги из советской ещё библиотеки.
И вновь написанные в ней слова захватили меня, закружили… Возник перед моим внутренним взором прекрасный богатырь Ляйне - косая сажень в плечах, длинные тёмные волосы, добрый и любящий взгляд. Мы стоим у холодного северного моря, а серые волны всё набегают и набегают, неся с собой запахи водорослей, рыбы и всего того, чем обычно пахнет море. Моя озябшая ладошка в его тёплой и большой руке; горячими губами касается он моей холодной щеки, шепча что-то ласковое, но я не слышу его слов, оглушённая нахлынувшими на меня чувствами - страхом перед духами моря, свалившейся на меня слишком большой любовью - такой же сильной и необузданной, как этот северный ветер, что развевает мои волосы, играя моим платьем.
Бережно обнимая за плечо, ведёт меня Ляйне в пахнущую свежим хлебом вежу - её уютное, домашнее тепло отзывается нежностью в моей душе. Там, снаружи, завывает на разные голоса ветер, собирается буря, а в нашей веже спокойно, как в доме любой семьи, где царит счастье и лад.
Я сама не заметила, как погрузилась в сон с книгой в руках, и снилось мне что-то невыразимо светлое и блаженно-счастливое - одно из тех сновидений, от которых не хочется просыпаться. Но приходится.