- Никто не знает, откуда в Долине появились эти Лебеди... Возможно, они жили там всегда, с начала времён. Может, когда-то они были вполне безобидными и добрыми птицами, но в какой-то момент что-то изменилось в их природе. Должно быть, это было некое страшное проклятие, сделавшее Лебедей смертоносными. С тех пор каждый, кто увидит их, лишится бессмертия и тут же умрёт.
Тут меня точно кипятком ошпарило - так страшен оказался утаённый Сильвией смысл этого дикого ритуала:
- Марина! - ахнула я, зло и испуганно глядя на девочку, - Ну и зачем тебе это?!
- Меня папа не любит, - начала уже всхлипывать Марина, - Вечно ругается, придирается, бьёт. Остальных детей хвалит, а меня - никогда.
- Вот что, - мрачно изрекла я, - Вылезаем из вашего штаба и шуруем домой. Я лично поговорю с твоим папой. Как его зовут?
- Владислав, - шмыгая носом, но уже с надеждой ответила Марина.
Счастливая, что помешала бедной девочке совершить самое страшное, я вернулась в замок вместе с нею и Сильвией, плетущейся за нами с разочарованным донельзя видом. Держа Марину за тоненькую горячую руку, я с невольной нежностью отмечала, что она, кажется, больше не выглядит такой потерянной и забитой - теперь Марина смотрела на меня с благодарным обожанием, как смотрят девочки на любимых старших сестёр.
Когда она указала мне на своего отца, я отчего-то совершенно не удивилась: весь его облик с длинными золотистыми волосами, аристократически бледной кожей прекрасного лица с поразительно тонкими и правильными чертами и холодными, бесстрастными глазами цвета морской волны - всё это говорило само за себя. Он был настоящим эгоистом, зацикленным на себе, своей внешности и своих детях, унаследовавших красоту и королевскую стать от него. Марина же, пошедшая, очевидно в мать - обычную, хоть и очень приятную женщину с неуверенным, быстрым и затравленным взглядом, - оставалась вне света отцовской любви.
После моего печального рассказа, от которого у любого нормального родителя кровь застыла бы в жилах, на красивом лице Владислава не отразилось ничего, и только его жена тихо заплакала, закрыв руками побледневшее лицо.
Когда я уже уводила расстроенную Марину подальше от равнодушного папаши, до нас издалека донёсся его голос, прозвучавший с таким презрительным отвращением, что даже мне стало не по себе:
- Она вся в тебя, жена. Такая же слабая и глупая. Лучше бы девчонка нашла Долину Мёртвых Лебедей - всё было бы лучше, чем тащить на себе такую обузу.
Несчастной Марине было уже всё равно, что вслед за этими жестокими словами раздался хлопок пощёчины - жена, всегда подчинённая и забитая, вышла из его повиновения, отомстив посильно за столь нежно любимого ею ребёнка. Обливаясь слезами, девочка с неожиданной грубостью вырвала руку из моей руки и, полыхнув покрасневшими глазами с почти болезненной ненавистью, растаяла в воздухе.
Мы искали её весь вечер всей королевской семьёй, прочёсывая лес вдоль и поперёк, и лишь когда на старинных часах замка пробило десять, её труп с расширенными в ужасе глазами и изуродованным маской смертельного страха лицом нашли на краю Долины. Бедная девочка лежала скорчившись, обхватив тонкими руками поджатые к груди ноги… На её теле не было ни одной раны, но при одном лишь взгляде на это искажённое лицо можно было с уверенностью сказать - Марина умерла от страха.
Не обращая внимания на громкие, судорожные рыдания её убитой горем матери, всё время порывавшейся броситься ничком на мёртвое тело дочки, обнять её в последний раз, Марину в гробовой тишине отнесли в мрачное, называемое гноищем место - обнесённый круговым забором участок, куда бросают всех самоубийц.
Наш последующий ужин проходил в такой же тишине, какая царила там, в смердящем гноище, где, гния, лежали нашедшие свой последний приют все несчастные, чья жизнь казалась им столь ужасной, столь невыносимой, что они предпочли ей такой жуткий исход… А над этим гнилостным пристанищем смерти носились во всполохах начинающейся бури уродливые птицы - чёрные, лишёные всякого оперения; их красные глаза угольками пронзали грозовую ночь, их будто предсмертные вопли заглушали немного растерянное ворчание грома.
Одна из них, разбив жёстким клювом окно, со страшным криком влетела к нам в обеденный зал и принялась кружить за столом, потрясая всех своим безобразным обликом. Цепенея и дрожа, все члены королевской семьи, включая меня, дружно кричали, визжали от охватившего нас ужаса.